Торговля страдала от обнищания Алжира. Если европейцы и находились там в большей безопасности, то возможностей обогащаться у них стало меньше, чем в героические времена. Дей, прибрав к рукам деловую Жизнь, мешал ее развитию. В середине XVIII века существовало только две или три французские фактории, которые вскоре уступили место одной марсельской фирме называвшейся «Французский дом», которая монополизировала экспорт. Да и та с трудом выдерживала конкуренцию знаменитой Африканской компании.

Положение африканских концессий, сохранивших три фактории — в Ла-Кале, Боне и Колло — и свободно экспортировавших (с 1714 года) зерно, постепенно улучшалось. Министру Морепа удалось заинтересовать в их развитии торговую палату Марселя и поставить компанию, отныне ставшую королевской, под строгий правительственный контроль (1741 год). К 1776 году компания достигла такого расцвета, что приказала выбить медаль, на которой была изображена Африка, держащая в руках рог изобилия, из которого сыпались колосья. Надпись на медали восхваляла обогащение Марселя благодаря африканской торговле (Aucta libycis opibus Massilia).

Экспорт других стран не прогрессировал. В 1775 году Рейналь отмечал, что шведы, датчане, голландцы и венецианцы давно уже отказались от борьбы. Оставались англичане, единственная фирма которых, значительно более слабая, чем марсельская, непрерывно хирела. Алжир, однако, по-прежнему поставлял некоторые товары в Гибралтар.

Если Марсель занимал первое место в экспорте, то в алжирском импорте благодаря евреям верх одерживал Ливорно. В 1822 году по Регентству в целом безусловно находились на первом месте англичане, на долю которых приходилось около половины всей стоимости товаров. В целом товарооборот Алжира достигал к 1830 году приблизительно 5 млн. франков, что было довольно посредственным результатом.

Внутренняя торговля еще кое-как держалась в первой половине XVIII века. В Алжире был ряд отраслей ремесленного производства, сбывавших свою продукцию в провинции и существовавших вплоть до 1830 года. Торговля и промышленность постепенно хирели по мере обнищания и уменьшения численности населения.

Деи Алжира — деспоты без свободы. Лишенный доходов от пиратства, Алжир взялся за эксплуатацию страны. С установлением власти деев Регентство превратилось в выборную, но абсолютную монархию. С 1689 года дело выдвижения дея перешло в руки офицеров янычарского войска. Для кандидата на верховную власть не требовалось никаких определенных условий. Пока хозяином выборов была таифа, она назначала раисов, но начиная с пятого дея оджак высказывался за того или иного кандидата, в зависимости от случайных обстоятельств. Во всяком случае, большинство избранных были из числа ходжат аль-хайлъ, ага или хазнаджи. Али Мельмули (1754–1766 годы) раньше был погонщиком ослов, но стал агой. Часто выборы являлись фикцией. Из тридцати деев, сменявших друг друга в 1671–1818 годы, четырнадцать были навязаны в результате мятежей, возникавших после убийства их предшественников.

Дей был самодержцем, так как его власть лишь теоретически ограничивалась советом (диваном). По своему выбору он назначал пять министров: ведающего государственным казначейством (хазнаджи), командующего сухопутной армией (ага аль-мехалла), министра морского флота (укил аль-хардж), управляющего его домом, попечителя выморочных имуществ (бейт аль-мальджи) и сборщика даней, называвшегося «секретарь по коням» (ходжат аль-хайль); этим лицам помогали личный казначей дея (хазнадар), секретари (ходжа) и судебные исполнители (шауши). Дей старался не собирать министров и по возможности не принимал их; он предпочитал сноситься с ними через дворцового переводчика.

Одна из его главных обязанностей состояла в том, чтобы творить правосудие. Турки и коренное население были подсудны не одним и тем же судам и подчинялись не одной и той же полиции. Турки ханифиты представали перед кади своего толка, тогда как мавры, оставшиеся маликитами, обращались к своему кади. В уголовных делах турок судил ага, а мавров — его помощник, кяхья. Наконец, для турок были одни полицейские (шауши), для мавров — другие. Приговоры к наказанию палками и к штрафам приводились в исполнение немедленно; обезглавливали преступников перед залом совета; удушение или сажание на кол производилось у ворот Баб-Азун; костры, предназначавшиеся для вероотступников и евреев, устраивались на молу или у ворот Баб-аль-Уэд. Гражданские дела дей направлял кади, а в некоторых случаях — маликитским или ханифитским муфти. Послеполуденное время посвящалось государственным делам, g эти часы дей принимал высших чиновников, вел дипломатические переговоры или же, если к тому был случай, высказывался за войну или мир, причем его суждение было окончательным.

Из уважения к фикции равенства дей не получал никакого цивильного листа, ничего, кроме высокого жалованья янычаров, но плата за инвеституру с должностных лиц, и прежде всего беев, дары консулов или государей, доля в пиратской добыче или в прибылях тех предприятий, в которых дей участвовал, — все это приносило ему обильные побочные доходы. В случае убийства дея его имущество, часто довольно значительное, переходило в государственную казну.

Часть своих богатств деи тратили на благочестивые цели. Мухаммед ибн Осман (1766–1791 годы), который был самым замечательным деем XVIII века, построил по соседству с дворцом мечеть Джама ас-Сайида, молельню повелителей Регентства. Ее напрасно поспешили снести в 1830 году. Та же участь едва не постигла мечеть Рыболовства.

Мечеть Кечава была построена преемником Мухаммеда ибн Османа — Баба Хасаном (1794 год). Она стала неузнаваемой в результате перестройки, имевшей целью превратить ее в собор; но в живописном виде ее сохранились следы восьмигранного купола, перекрывающего четырехугольное в плане помещение, каждая сторона которого равна 11,5 метра, а также следы ее боковых галерей и остроконечных арок, покоящихся на колоннах с капителями в виде луковиц. Той же эпохой датируют погребальную мечеть Сиди Мухаммеда ибн Абдаррахмана, прозванного Бу Кобрин, на кладбище Хамма; его называли человеком с двумя могилами, так как жители одного кабильского селения также утверждают, будто он погребен в их селении. Последний дей, Хусейн, построил две мечети касбы и перестроил мечеть Джама Сафир, которая имеет только три галереи, так как нет галереи позади вдоль киблы.

Все эти алжирские мечети, «основной чертой которых является центральный зал под восьмигранным куполом обрамляющие его галереи» (Ж. Марсэ), по всей вероятности, испытали влияние анатолийской архитектуру.

Могущество не предохраняло дея от опасностей. По существу, этот тиран был пленником, над которым непрерывно висела угроза смерти. Сразу же после избрания он принадлежал государству, которое разлучало его с близкими, так как этикет не позволял дею вести семейную жизнь в собственном доме, где ему разрешалось провести только один день после полудня и одну ночь в неделю. Многие деи являлись людьми достойными и почти все — свирепыми. Дело в том, что, подобно священнослужителю из Неми, им казалось, будто вокруг бродят соперники, стремящиеся их убить, чтобы занять их место; эта навязчивая идея толкала даже самых добродушных на жестокие поступки.

Чтобы избежать трагических вспышек янычарского гнева, Али Ходжа покинул в 1816 году Дженину и переселился в крепость касбы. Там находились его жилые апартаменты и гарем, а под одной из галерей нижнего этажа — зал для аудиенций. Несколько вглубь от деревянной галереи, построенной на втором этаже, находился бельведер, где, по преданию, происходила сцена «удара веером».

Испанский историк Хуан Кано справедливо характеризовал дея как «человека богатого, но не распоряжающегося своей казной; отца без детей; супруга без жены; деспота без свободы; короля рабов и раба своих подданных».