Наконец, в 1978 году правительство США смягчило стандарты допустимого содержания ртути в рыбе, и началась золотая лихорадка. Однако за это время промысел изменился: суда использовали спутниковую навигацию, электронные эхолоты, термобатиметры. Радиолокационные отражатели помогали отслеживать снасти, а новый монофиламент позволял выставлять до тридцати-сорока миль яруса за раз. К середине восьмидесятых только американский флот меч-рыбы достиг 700 судов, выставлявших около пятидесяти миллионов крючков в год. «Технологический прогресс, судя по всему, упирается в пределы ресурса», — как отмечалось в одном правительственном исследовании того времени.
До этого промысел был относительно нерегулируемым, но появление в начале восьмидесятых новых дрифтерных сетей запустило бюрократическую машину. Сети были милю длиной, девяносто футов шириной и выметывались на всю ночь с кормы переоборудованного ярусолова. Хотя крупная ячея позволяла уходить молоди, Национальная служба морского рыболовства все же опасалась их воздействия на популяцию меч-рыбы. Они опубликовали план управления североатлантической меч-рыбой, предлагавший многочисленные регуляторные изменения, включая ограничение дрифтерного лова, и запросили отзывы от государственных и федеральных агентств, а также отдельных рыбаков. В 1983 и 1984 годах вдоль восточного побережья прошла серия публичных слушаний, а рыбаки, которые не могли присутствовать — то есть те, кто был в море, — присылали письма. Одним из откликнувшихся был Боб Браун, который неразборчивым почерком пояснил, что за год сделал пятьдесят два замета и зрелой рыбы, кажется, хватает, просто она держится в более холодной воде, чем думали. Алекс Буэно с Tiffany Vance написал письмо, указывая, среди прочего, что траулеры вряд ли перейдут на дрифтерные сети из-за их дороговизны, а оценки популяции меч-рыбы неточны, так как не учитывают рыбу за пределами двухсотмильной зоны. Спортсмены обвиняли промысловиков в разграблении океанов, промысловики — спортсменов в расточительстве ресурса, а почти все вместе — правительство в вопиющей некомпетентности.
В итоге План управления рыболовством не установил квот на вылов атлантической меч-рыбы, но обязал все суда, ведущие ее промысел, регистрироваться в Национальной службе морского рыболовства (подразделении Министерства торговли). Судовладельцы, никогда не ловившие меч-рыбы, бросились получать разрешения — просто чтобы сохранить возможность, — и число судов почти удвоилось, в то время как, по всем признакам, запас меч-рыбы продолжал сокращаться. С 1987 по 1991 год общий вылов североатлантической меч-рыбы упал с 45 миллионов фунтов до 33 миллионов фунтов, а ее средний размер уменьшился со 165 фунтов до 115. Это то, что эксперты по управлению ресурсами знают как трагедию общин, отсылая к перевыпасу в Англии XVIII века. «В случае общих пастбищ, — поясняла одна брошюра по управлению рыболовством, — трава скоро исчезла, поскольку граждане выпускали все больше овец. Было мало стимулов к сохранению или вложению в ресурс, поскольку плодами пользовались бы другие, не внося вклада».
То же происходило во всей рыбной отрасли: вылов пикши рухнул до одной пятидесятой от уровня 1960 года, улов трески сократился в четыре раза. Виновником — как это почти всегда бывает в рыболовстве — стало внезапное изменение технологий. Новые методы быстрой заморозки позволили судам работать на другом конце света и обрабатывать рыбу по ходу, что сделало трехмильную зону вокруг большинства стран совершенно неэффективной. Огромные русские плавзаводы выходили в море на месяцы и выскребали дно сетями, способными за один замет вытащить тридцать тонн рыбы. Они рыбачили практически в виду американского побережья, и за несколько лет популяции рыб сократились на пятьдесят процентов. Конгресс был вынужден принять меры, и в 1976 году был принят Закон Магнунсона о сохранении и управлении рыболовством, распространивший национальный суверенитет на двести миль от берега. Большинство других стран быстро последовали примеру.
Разумеется, главной заботой были не рыбные популяции, а американский флот. Вытеснив конкурентов, Америка принялась создавать индустрию, способную очистить банку Джорджес так же добела, как любой русский плавзавод. После принятия Закона Магнунсона американские рыбаки могли брать федерально гарантированные кредиты и обустраиваться на бизнес в стальных судах стоимостью четверть миллиона долларов. Что хуже, правительство создало восемь региональных рыболовных советов, освобожденных от законов о конфликте интересов. Теоретически это должно было передать управление рыболовством в руки рыбаков. В действительности же оно пустило лису в курятник.
Спустя три года после принятия закона численность флота Новой Англии удвоилась — до 1300 судов. Новое оборудование обеспечивало такие объёмы улова, что цены обрушились, и рыбаки были вынуждены прибегать к всё более разрушительным методам, чтобы просто остаться на плаву. Донные траулеры скребли морское дно с такой силой, что выравнивали каменистые гряды и засыпали подводные впадины — именно те места, где обычно обитает рыба. Пару удачных лет в середине восьмидесятых замаскировали общий спад, но конец был близок, и многие это понимали.
Впервые вслух о закрытии промысла — по крайней мере, среди рыбаков — заговорили в 1988 году. На заседании Совета рыболовства Новой Англии выступил рыбак из Чатэма по имени Марк Симонич. Он всю жизнь ловил рыбу у мыса Код; его брат, Джеймс, был консультантом по морской безопасности и когда-то работал на Боба Брауна.
Они оба знали рыбаков, знали рыбу — и знали, куда всё идёт.
Симонич предложил полностью закрыть Жорж-Банк для рыболовства — на неопределённый срок. Его освистали. Но это стало началом конца.
Популяция меч-рыбы сокращалась не так стремительно, как у других видов, но упадок всё равно наступил. К 1988 году суда всего Северного Атлантического флота забрасывали за год свыше ста миллионов крючков, а судовые журналы фиксировали: меч-рыба мельчает. Наконец, в 1990 году Международная комиссия по сохранению тунцов предложила ввести квоту на вылов североатлантической меч-рыбы. Год спустя Национальная служба морского рыболовства установила лимит в 6,9 миллиона фунтов потрошёной рыбы для судов под американской лицензией — примерно две трети прошлогоднего улова. Каждое такое судно обязано было отчитываться о добыче по возвращении в порт. Как только общая квота выбиралась, промысел полностью останавливали. В удачный год лимит исчерпывался к сентябрю; в неудачный — не выбирался вовсе. В итоге рыбаки теперь не просто гонялись за сезоном — они гонялись друг за другом. Когда Андреа Гейл вышла из порта 23 сентября, она впервые в своей истории работала по квоте.
АЛЬБЕРТ ДЖОНСТОН возвращает Мэри Ти на промысел к 17 октября и в ту же ночь забрасывает снасти. Он в сотне миль к югу от Хвоста, у кромки Гольфстрима, примерно 41° северной широты и 51° западной долготы. Джонстон охотится на большеглазого тунца, и дело идёт на славу — они, как говорят мечерыбы, просто заваливают его. Однажды ночью стая косаток уничтожает тунцов на двадцать тысяч долларов, но в остальном они вытягивают по четыре-пять тысяч фунтов за ночь. Этого достаточно для завершения путины после десяти заметов. Они в тёплых водах Гольфстрима, а остальной флот — далеко на востоке. «В это время года хорошо рыбачить у Гольфа, — говорит Джонстон. — Шансов на шторм поменьше — циклоны обычно идут по струйному течению севернее. Худший шторм века всё же может нагрянуть, но в среднем погода получше».
Как и большинство капитанов, Джонстон начал промышлять ещё до того, как получил водительские права. В девятнадцать он уже управлял судном, а в двадцать девять — купил собственное. Теперь в тридцать шесть у него есть жена, двое детей и небольшой бизнес во Флориде. Он торгует рыболовной снастью для промысловых судов. Наступает момент в жизни каждого судовладельца — после тягот двадцатилетних скитаний, страха перед первыми инвестициями, — когда он понимает: можно и передохнуть. Не нужно ходить на Банки под занавес сезона, не нужно годами не сходить с капитанского мостика. В тридцать шесть пора пускать на палубу молодых парней — парней, у которых, кроме подружки в Пампано-Бич и пачки писем в "Вороньем гнезде", ничего за душой.
