— Она ведь поправится?

Мисс Себастьян начинает кивать, но затем её лицо искажается от плача. Я тут же прижимаю её к себе.

— Поправится, — рыдает она. — Она обязана.

Я закрываю глаза, слыша неприкрытый страх в её голосе.

Мы все стоим вокруг кровати; эмоции то затихают, то снова выходят из-под контроля. Такое чувство, будто мы уже оплакиваем потерю Дэш — той Дэш, которую мы знали.

Я тянусь к её руке и замечаю, что помолвочного кольца нет. Мои пальцы касаются её ладони. Наклонившись, я целую её в волосы — это единственное «безопасное» место, не покрытое ранами, — и шепчу: — Я люблю тебя.

Через несколько минут в комнату влетает Ноа. Увидев Дэш, он закрывает рот руками.

— Боже. Что случилось?

Выпрямившись, я отвечаю: — Её похитили.

— Что? — хрипит он, переводя взгляд с сестры на меня. — Почему мне никто не сказал?

Дядя Джекс обнимает сына и отводит его в сторону. Пока он вводит Ноа в курс дела, мой взгляд снова опускается на Дэш.

Я рассматриваю синяки — они всех цветов радуги. Её губы потрескались, будто она провела под палящим солнцем несколько дней. Щеки ввалились, из-за чего она выглядит пугающе хрупкой, словно может сломаться в любой момент.

Я скольжу взглядом по её телу, вижу сломанные ногти, гематомы на руках... и только сейчас до меня окончательно доходит.

Женщину, которую я люблю, избили почти до смерти. Меня не было рядом, чтобы защитить её. Меня не было рядом, чтобы утешить её.

Меня не было рядом, когда я был нужен ей больше всего.

Мои ноги немеют. Опустившись на корточки у кровати, я пытаюсь дышать сквозь это удушающее разочарование в себе как в мужчине, сквозь эту невыносимую сердечную боль. Дыхание сбивается, тело дрожит.

Прости меня, Дэш.

Прости меня, черт возьми.

ДЭШ

Я просыпаюсь от яркого света, заливающего комнату.

Растерянно моргаю, в глазах щиплет. Я так привыкла к темноте хижины с заколоченными окнами, что солнечный свет кажется пугающим.

Я умерла?

Мой взгляд фокусируется на окне; дерево за ним кажется знакомым, родным.

— Детка? — я слышу голос мамы, в нем звучит предельная осторожность.

Я медленно перевожу взгляд, пока не встречаюсь с ней глазами.

«Мамочка», — звучит в моей голове голос пятилетней девочки.

— Это мама, — шепчет она, наклоняясь ко мне ближе. Её глаза полны боли. — Ты в безопасности.

Я в безопасности. Эти слова звучат неправильно, будто им нет места в моем мире.

Позади мамы появляется кто-то крупнее, и страх железной хваткой сдавливает мне горло. Дыхание учащается, и комнату наполняет непрерывный писк монитора.

— Милая, — я слышу голос папы, и моему разуму требуется время, чтобы принять то, что я вижу.

Мои родители.

Это очередной сон? Галлюцинация? Я мертва?

Папа тянется ко мне, и когда его рука касается моих волос, я начинаю неудержимо дрожать.

Это так приятно, папочка. Папа тут же отстраняется, на его лице застывает выражение невыносимой муки.

В поле зрения появляется Ноа, и это приносит еще больше душевной боли.

Это должен быть сон.

Мучительно прекрасный сон.

Я не хочу просыпаться.

Пожалуйста, не дайте мне проснуться.

Может быть, это моя версия рая?

— Простите меня, — шепчу я. Мне плевать, реально это или нет. Я просто хочу выговорить всё, прежде чем меня разбудят или всё это закончится. — Простите, что не боролась сильнее. Я пыталась.

Мама начинает судорожно хватать ртом воздух, будто ей не хватает кислорода. Качая головой, она говорит густым от слез голосом:

— Детка, не надо. Ты теперь в безопасности. Я всё исправим. Хорошо? По шкале от одного до десяти, где десять — невыносимо, какая сейчас боль?

Боль? Она стала частью меня.

Она въелась в каждый дюйм моего тела.

Когда в комнату входит Кристофер, я окончательно убеждаюсь, что разум играет со мной в злые шутки. Его глаза встречаются с моими, и всё, что я в них вижу это целый мир боли. Будто всё, что я чувствую, отражается в его взгляде.

Ледяной холод разливается по моему телу, заставляя меня дрожать так сильно, что я слышу собственное дыхание — быстрое, прерывистое, вырывающееся сквозь зубы.

Сердцебиение ускоряется, мышцы мучительно сводит судорогой, кажется, будто я съеживаюсь в пустоту.

Кристофер берет меня за руку, и его прикосновение кажется теплым, домашним. Затем он наклоняется надо мной, и я слышу эти ужасные слова:

— Я люблю тебя.

Нет, только не снова. Я не переживу это еще раз. Не смогу. Я пытаюсь вжаться в кровать, качая головой.

— Пожалуйста, — шепчу я, пока паника и страх пожирают то, что осталось от моего сломленного духа. — Прости меня.

По какой-то причине мое дыхание начинает замедляться, и странное онемение разливается по телу, пока сон не растворяется в темноте.

ГЛАВА 22

КРИСТОФЕР

Я стою не двигаясь, пока Дэш успокаивается под действием седативного, которое ввела ей тетя Ли.

Черт.

Это уже второй раз, когда она впадает в истерику при виде меня.

Я перевожу взгляд на тетю Ли: — Дело во мне?

Она смотрит то на Дэш, то на меня, а затем произносит:

— Ей просто нужно адаптироваться. Это займет время. В её состоянии крайние реакции — это нормально. — Тетя Ли проверяет капельницу. — Она скоро придет в себя. Я стараюсь давать ей меньше успокоительного.

Я киваю и сажусь на стул рядом с кроватью. Мы все провели здесь ночь, на случай, если она проснется. По крайней мере, она смогла немного отдохнуть.

В комнату входит мисс Себастьян с подносом кофе. Раздав нам чашки, она лезет в карман.

— Чуть не забыла. Мы нашли это при Дэш. — Она протягивает мне помолвочное кольцо.

Честно говоря, я о нем и не думал, решив, что Джош от него избавился. Я забираю кольцо у мисс Себастьян, бормоча: — Спасибо.

Я уже почти надеваю его на палец Дэш, но в последний момент передумываю, хочу сделать это, когда она будет в сознании. Спрятав кольцо в карман, я снова перевожу взгляд на Дэш.

Я делаю глоток кофе, и мой взгляд падает на её потрескавшиеся губы. Поставив чашку на тумбочку, я спрашиваю:

— Мы можем чем-то мазать её губы? Гигиенической помадой?

Мисс Себастьян указывает на баночку вазелина. Взяв её, я открываю крышку и набираю немного на указательный палец. Я касаюсь её губ максимально нежно, едва ощутимо, стараясь не задеть порезы.

Каждые несколько минут меня пробирает до костей: я не могу постичь, как Джош мог сотворить с ней такое. Я знал, что он скользкий тип, но это… это за гранью понимания.

Это также успокаивает мою совесть по поводу его смерти. Человек, способный так истязать другое живое существо, не имеет права жить. Я говорю себе, что это был единственный способ защитить Дэш и любую другую женщину, на которой он мог бы зациклиться в будущем.

По крайней мере, у нас не было с ним прямого контакта. Если его объявят пропавшим, власти и его семья не придут к нам с расспросами.

Ведь я и сам никогда бы не подумал, что это он.

Дэш начинает шевелиться, и мы все мгновенно напрягаемся. Я поднимаюсь и, наклонившись над ней, жду, когда она откроет глаза. Сердце бьется чаще; её ресницы вздрагивают, и в тот миг, когда её зеленые глаза фокусируются на мне, я произношу:

— Ты в безопасности, Дэш. Ты больше не в хижине. Мы нашли тебя. Ты в своей спальне, в доме родителей.

Её губы приоткрываются, вырывается сдавленный звук.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Ты дома. Он больше не сможет причинить тебе боль.

Кажется, последняя фраза доходит до неё, потому что она начинает кивать. Дядя Джекс и тетя Ли подходят ближе, и когда дядя Джекс берет её за руку, Дэш вздрагивает, но когда он пытается отстраниться, она шепчет:

— Не отпускай, папочка. Не отпускай меня.

Боже.