они.
Когда они отстранились, воздух стал другим.
Тяжелее.
Теплее.
Она тихо выдохнула.
— Это точно хорошая идея?
Он чуть усмехнулся.
— Лучшая.
— Опасная.
— Я не боюсь.
— Я тоже.
Пауза.
И это было окончательно.
Не просто выбор.
Решение.
Из кухни раздался голос Фиби:
— Если вы там уже закончили — ужин остынет!
Элеонора фыркнула.
— Идём.
Натаниэль встал.
Протянул руку.
Она вложила свою.
Без колебаний.
И это было важнее всего.
Потому что теперь это было не борьба.
Это была жизнь.
И она начиналась.
Ужин в тот вечер получился странный.
Не праздничный.
Не торжественный.
Но какой-то по-настоящему правильный.
Фиби поставила на стол большую миску с тушёным мясом, хлеб, сыр, картофель, кувшин с сидром и даже тарелку с ещё тёплыми яблочными лепёшками, от которых пахло корицей и маслом. Том принёс ещё одну лампу. Джеб молча придвинул скамью. Клара устроилась как человек, который одновременно голоден, счастлив и уже мысленно пишет особенно удачный абзац.
Натаниэль сел рядом с Элеонорой.
Не вплотную.
Но и не так, будто между ними ничего не было.
И это ощущали все.
Особенно Клара.
Она молчала ровно до того момента, пока Фиби не разлила сидр.
— Я официально заявляю, — сказала Клара, поднимая кружку, — что сегодня был прекрасный день для женщин с характером и ужасный — для всех, кто надеялся, что они сломаются.
— Аминь, — сухо сказала Фиби.
Том смущённо улыбнулся.
Джеб, как обычно, ничего не сказал, но поднял кружку тоже.
Элеонора посмотрела на них всех.
На Фиби с её красными руками и недовольным лицом, за которым теперь всё чаще проступало участие. На Тома — уже не мальчишку при чужом хозяйстве, а человека, который расправляет плечи. На Джеба — молчаливого, надёжного. На Клару — язву, сплетницу, журналистку, подругу. И… на Натаниэля.
Он не улыбался открыто.
Но в глазах было то самое спокойное тёплое внимание, от которого у неё внутри всё ещё становилось опасно мягко.
— За работу, — сказала Элеонора.
— За хозяйку, — тут же сказала Клара.
— За то, чтобы крыша не рухнула до того, как я лягу спать, — буркнула Фиби.
— За это особенно, — согласилась Элеонора.
Они выпили.
И именно в этот момент ей вдруг остро, почти до боли, стало ясно: она больше не одна.
Не против мира.
Не против дома.
Не против собственной судьбы.
Рядом были люди.
Разные.
Сложные.
Не идеальные.
Но свои.
После ужина Клара, разумеется, не смогла удержаться.
Когда Том с Джебом ушли запирать сараи, Фиби — на кухню, а Натаниэль остался за столом, лениво покручивая в пальцах пустую кружку, Клара подалась к Элеоноре и громким шёпотом спросила:
— Ну? И что это было на крыльце?
Элеонора даже не повернула головы.
— У тебя слишком живой интерес к чужой личной жизни.
— Нет, у меня профессиональное чутьё на хорошие сюжеты.
— Тогда запиши: «Хозяйка фермы устала, поела и хочет тишины».
— Скучный заголовок.
— Зато честный.
Клара перевела взгляд на Натаниэля.
— А вы что скажете, мистер Хардинг? У нас здесь, между прочим, вопрос исторической важности.
Он поставил кружку на стол.
— Я бы сказал, что вам давно пора спать, мисс Вейл.
Клара откинулась на спинку скамьи и прижала ладонь к сердцу.
— Боже. Он ещё и отрезает красиво. Элеонора, я тебе завидую.
— Не стоит, — сухо сказала та. — Я пока ещё сама не поняла, это мне повезло или я просто окончательно утомилась.
— Это почти признание.
— Это почти предупреждение.
Фиби, вернувшаяся за пустыми тарелками, посмотрела на них так, как смотрят на шумных детей, разыгравшихся возле горячей печи.
— Если вы трое не угомонитесь, я вас рассажу по разным концам дома, — сказала она.
— Как жаль, что у меня нет собственной кухни, — вздохнула Клара.
— У тебя и собственного ума временами не хватает, — отрезала Фиби и ушла обратно.
Натаниэль тихо рассмеялся.
Элеонора скользнула по нему взглядом.
— Не вздумайте привыкать. Здесь у всех острые языки.
— Это уже заметно.
— И как? Пугает?
— Наоборот.
— Конечно. Вы же один из тех мужчин, которым всё кажется увлекательным, пока не ударит по самолюбию.
Он посмотрел на неё долго.
Спокойно.
Потом сказал:
— А вы одна из тех женщин, которые бьют по самолюбию с поразительной точностью.
— Это опыт.
