Элеонора чуть прищурилась.

— Какое разочарование.

Он едва заметно улыбнулся.

— Не хочу лишать вас удовольствия командовать.

— Поздно. Я уже в процессе.

— Вижу.

От этого спокойного «вижу» внутри неприятно кольнуло.

Клара, конечно, тоже это услышала. И, конечно, не собиралась быть приличной.

— Если вы двое сейчас ещё пару раз так посмотрите друг на друга, мне придётся сесть и срочно делать пометки, — сказала она.

— Сделай лучше что-нибудь полезное, — бросила Элеонора. — Например, узнай, сколько в доме осталось чистой ткани и целых свечей.

— Как безжалостно вы убиваете романтику.

— Я её вообще не заводила.

Клара театрально вздохнула и ушла к дому, покачивая тетрадью, как оружием.

Работа началась быстро.

Именно этого Элеоноре и хотелось. Пока люди двигаются, думают руками, таскают, пилят, измеряют, им не до глупостей, догадок и нытья. А ей не до лишних мыслей.

Она прошла с плотниками к сараю. Крыша и впрямь была в худшем состоянии, чем казалось снизу. Несколько балок просели, доски рассохлись, часть черепицы слетела ещё зимой.

Мартин Хейл поднялся наверх так легко, будто ходил по крышам с рождения. Сэмюэл, напротив, сначала осмотрел всё снизу, молча и основательно. Такие люди нравились ей больше — не те, кто бросается сразу, а те, кто сначала считает, на чём именно им ломать шею.

— Менять придётся много, — сказал Сэмюэл, спрыгивая вниз. — На латании долго не протянет.

— Латание я терпеть не могу, — ответила Элеонора. — Латки хороши на чулках, а не на хозяйстве.

— Тогда придётся платить.

— Для этого деньги и существуют.

Он посмотрел на неё коротко, внимательно.

— Не каждая хозяйка так говорит.

— Значит, вам повезло.

— Или нет, — пробурчал Мартин сверху.

Элеонора запрокинула голову.

— Если вы там сейчас навернётесь, я не стану включать это в смету. Имейте в виду.

Мартин рассмеялся уже открыто.

Хорошо. Смех — это не уважение, но первый шаг к тому, чтобы люди перестали воспринимать её как тонкую даму, случайно оказавшуюся в мужской работе.

К полудню двор уже гудел. Стучали молотки. Скрипела пила. Лошади переступали у изгороди. Из кухни тянуло луком, хлебом и чем-то мясным. В доме хлопали двери — Клара с Фиби что-то делили, и по уровню их голосов было ясно: делили не только свечи, но и границы влияния.

Том бегал между двором и сараем, как человек, которому наконец дали право быть полезным без оглядки на чужую волю. Джеб всё так же молчал, но двигался точно и спокойно. Он нравился Элеоноре всё больше именно этим — без позы, без лишнего.

Натаниэль то исчезал, то снова появлялся рядом, как хорошо одетая производственная необходимость. Сначала помогал Сэмюэлу сверять размеры досок. Потом пошёл с Коулом смотреть старые петли на воротах. Потом оказался у колодца рядом с Джебом. И всякий раз, когда Элеонора замечала его в каком-то новом месте, у неё возникало одно и то же раздражающе приятное ощущение: он не играл в помощь. Он действительно работал.

Это было очень неудобное качество в мужчине, который и без того слишком хорошо выглядел.

Она как раз стояла у овчарни, решая, сколько денег уйдёт на новую перегородку и надо ли сразу брать ещё двух маток или сначала дождаться, как пойдут эти, когда за спиной раздался голос Клары:

— Вот только не делай вид, что не смотришь.

Элеонора даже не повернулась.

— Я смотрю на забор.

— Конечно. Особенно когда забор держит на плече две доски и у него ледяные глаза.

Элеонора обернулась всё-таки.

Клара стояла рядом с яблоней, в одной руке тетрадь, в другой — огрызок яблока. Вид у неё был такой довольный, что хотелось дать ей особое задание где-нибудь в крапиве.

— Я, между прочим, замужняя женщина, — сказала Элеонора сухо.

Клара откусила яблоко.

— Это временно.

— Не смешно.

— Очень смешно. Особенно когда ты говоришь это, не отрываясь от мужчины, которому вчера чуть не приказала остаться.

— Я не приказывала. Я рационально распорядилась полезным человеком.

— Ну да. А полезный человек так на тебя смотрит, будто уже написал завещание в твою пользу.

Элеонора не выдержала и фыркнула.

— Твоя журналистская фантазия однажды доведёт тебя до плохой статьи.

— Или до отличной карьеры.

Они обе одновременно перевели взгляд в ту сторону, где Натаниэль спорил о чём-то с Коулом. Он стоял боком к ним, рукав рубашки закатан, одна ладонь лежала на верхней перекладине ворот. В солнце его тёмные волосы казались почти синими, а выражение лица — сосредоточенным и жёстким.

Клара вздохнула.

— Знаешь, в мою будущую статью я его всё-таки впишу.

— Попробуй.

— Я же не глупая. Я всё замаскирую. Просто напишу: «На ферме появился один мужчина, от вида которого хозяйка временно забывала, что у неё проблемы с крышей».

— Тогда я лично тебя утоплю в бочке для дождевой воды.

— Значит, материал будет ещё лучше.

Элеонора повернулась к ней.

— Клара.

— Что?

— Ты — ужас.

— А ты — женщина с великолепным вкусом, который отрицаешь из принципа.

— Иди к Фиби и спроси, сколько у нас ещё муки.

— Ты всегда так мстишь за правду?

— Только за лишнюю.

Клара ушла, бормоча что-то о цензуре, тирании и завистливых хозяйках. Элеонора осталась у овчарни, но ещё пару секунд смотрела в сторону Натаниэля, прежде чем заставила себя вернуться к делам.

После полудня она, наконец, добралась до сада.

Сад был тем местом, которое больше всего походило на тётушку Беатрис: старый, упрямый, слегка заросший, но не желающий признавать поражение. Яблони нуждались в обрезке. Груши — в подпорках. Смородина расползлась, как недисциплинированные родственники после похорон. Зато земля была хорошая. Тёмная. Живая.