— Не убийство. Оптимизацию хозяйства.

Она села, опустила ноги на пол и тихо выдохнула.

Нога напомнила о себе сразу — не так остро, как раньше, но с достаточной наглостью, чтобы испортить человеку настроение. В комнате было прохладно. Из окна тянуло сырой свежестью, дымом и овцами.

Дом больше не казался чужим.

Не родным — до этого было ещё далеко, — но уже не чужим. Он скрипел знакомо. Дышал знакомо. Даже запах старого дерева, пыли в трещинах пола и вчерашнего тепла в камине стал почти своим.

Клара, взлохмаченная и недовольная, приподнялась на локте.

— Он всё ещё здесь?

— Кто? Петух?

— Нет, твоя новая хозяйственная проблема в хорошем пальто.

Элеонора посмотрела на неё через плечо.

— Если ты сейчас начнёшь с утра пораньше, я тебя заставлю чистить яблоневый сад от старых веток.

— Ты угрожаешь мне работой, как будто это должно меня испугать.

— Учитывая твои руки, должно.

Клара оскорблённо посмотрела на свои ладони.

— У меня руки тонкой интеллектуальной женщины.

— У тебя руки человека, который за свою жизнь поднимал только чернильницу и собственное самомнение.

— И чашку, — напомнила Клара. — Не преуменьшай мои навыки.

Элеонора хмыкнула, накинула халат и подошла к окну.

Во дворе уже было движение.

Том тащил ведро. Джеб вёл куда-то двух овец и выглядел так, будто его с самого рождения воспитывали не люди, а молчание. Из кухни валил дым. У крыльца стояла чужая лошадь — гнедая, ухоженная, с блестящей от утренней сырости шеей.

И рядом с ней — Натаниэль Хардинг.

Без пальто.

В тёмном жилете, светлой рубашке и высоких сапогах. Рукава были закатаны до локтя, и он разговаривал с Томом, придерживая ладонью повод. Свет падал сбоку, выделяя линию шеи, тёмные волосы и тот самый невозможный, раздражающий порядок во всём облике, который бывает только у мужчин, умеющих выглядеть дорого даже рядом с навозной кучей.

Элеонора молча смотрела.

Секунду.

Другую.

Пока за спиной не раздалось медовое:

— Ну да, конечно. Совершенно никакого интереса.

Она даже не обернулась.

— Во-первых, я смотрю на лошадь.

— Глазами в его плечи?

— У лошади хороший аллюр.

— А у него хорошие плечи.

Элеонора медленно повернулась.

— Клара.

— Я молчу.

— Нет, ты живёшь в состоянии внутреннего комментария.

— Это мой дар.

— Это твоё проклятие.

Клара соскользнула с кровати, подошла к окну и встала рядом.

Вместе они несколько секунд молча смотрели вниз.

Натаниэль поднял голову.

Как будто почувствовал.

И, конечно, увидел их обеих.

Клара тут же сделала невинное лицо святой мученицы. Элеонора — наоборот, даже не попыталась притвориться, что не наблюдала.

Он едва заметно склонил голову.

Почти поклон.

Почти насмешка.

И вернулся к разговору с Томом.

— Вот это я понимаю, — прошептала Клара. — Мужчина. Даже молча умудряется сказать: «Я знаю, что вы на меня смотрели».

— А ты умудряешься превратить молчание в пьесу на три акта.

— Потому что у меня фантазия. А у тебя, кажется, начинает просыпаться личная жизнь.

— У меня начинает просыпаться ферма. И если ты сейчас же не оденешься, я пошлю тебя считать кур.

— Жестокая женщина.

— Практичная.

Они спустились вниз уже одетыми.

Элеонора — снова в рабочем костюме, который тётушка заказала будто не на племянницу, а на женщину, которой однажды надоест быть хрупкой. Тёмно-серый, удобный, строгий, сидел он на ней неожиданно хорошо. Не скрывал фигуру, но и не делал из неё декоративную безделушку. Волосы она убрала быстро, без лишней тщательности. На лице не было ни следа пудры, и от этого глаза казались ярче.

Фиби увидела её первой и, к чести своей, одобрительно хмыкнула.

— Вот. Теперь вы хоть похожи на человека, который может приказать сараю не падать.

— Это самое тёплое, что вы мне говорили, — заметила Элеонора.

— Не привыкайте.

— Уже начинаю любить вас за постоянство.

На столе ждали каша, хлеб, масло, яйца и — по настоянию Элеоноры — нормальный чай. Фиби, видимо, восприняла вчерашнюю критику как личное оскорбление и вызов одновременно. Сегодня чай был крепким, тёмным и пахнул не обидой, а настоящими листьями.

Элеонора сделала глоток и уважительно кивнула.

— Вот теперь мы с вами цивилизованные люди.

Фиби поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение.

— Я не варю плохо, мэм. Я просто не люблю, когда меня учат.

— Прекрасно. Я тоже.

Натаниэль вошёл в кухню как раз в тот момент, когда Элеонора ставила чашку на стол. Он был уже в перчатках, но без утренней холодности в лице. Скорее собранный. Рабочий.

— Доброе утро, — сказал он.

Клара немедленно подняла голову от тарелки.

— Как приятно, когда в дом входит мужчина, который умеет здороваться, а не только наследовать дурной характер.

— Клара, — протянула Элеонора.

— Что? Я всего лишь создаю социально здоровую атмосферу.

Натаниэль перевёл взгляд на Элеонору.

— Она всегда так бодра по утрам?

— Нет. Иногда хуже.

Он сел за стол, принял чашку от Фиби и, к удивлению Элеоноры, поблагодарил её так же спокойно, как и вчера. Фиби отреагировала на это чуть заметным кивком — для неё, вероятно, почти объятием.