Пауза.

— Но если он приедет…

Элеонора спокойно ответила:

— Тогда посмотрим, что ему нужно.

— А если не только дело?

Она усмехнулась.

— Тогда ему будет сложнее.

Клара тихо рассмеялась.

— Я уже люблю эту историю.

— Осторожнее.

— Почему?

— Ты в ней участвуешь.

Клара пожала плечами.

— Тем интереснее писать.

Элеонора замерла.

Медленно повернулась.

— Писать?

Клара на секунду задумалась.

А потом спокойно сказала:

— Я же тебе не сказала.

Пауза.

— Я не просто еду с тобой.

— Я догадалась.

— Я собираю материал.

Тишина.

Короткая.

Но плотная.

Элеонора смотрела на неё внимательно.

— На меня?

— На историю.

— Разница есть?

Клара чуть улыбнулась.

— Пока — есть.

Пауза.

— И что ты напишешь?

— Пока — ничего.

— А потом?

Клара посмотрела прямо ей в глаза.

— Потом — правду.

Элеонора выдержала взгляд.

И вдруг усмехнулась.

— Отлично.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не мешаешь.

Пауза.

— Пока.

Клара рассмеялась.

— Честно.

— Всегда.

Элеонора отвернулась.

Посмотрела на дом.

На двор.

На людей.

На работу.

— Тогда пиши, — сказала она. — Только не мешай.

— Не буду.

— Посмотрим.

И шагнула вперёд.

В дом.

В свою жизнь.

Которая только начиналась.

Дом встретил её так же, как и двор, — без восторга.

Не враждебно.

Но с явным вопросом: и что ты собираешься со всем этим делать, милая?

Элеонора вошла первой.

Сразу пахнуло холодным пеплом, старым деревом, застоявшимся воздухом, травами, мышами и чем-то ещё — той особой пыльной запущенностью, которая появляется в домах, где давно живут не хозяева, а привычки.

Она остановилась в прихожей.

Каменный пол.

Потёртый коврик.

Дубовая вешалка с одним сломанным крючком.

Тяжёлая дверь в гостиную.

Дверь в сторону кухни.

Лестница наверх — крепкая, но скрипучая.

И везде… пыль не пластами, нет. Не разруха. Просто отсутствие руки.

Элеонора медленно повернула голову.

— Ну что, — сказала она тихо, — не ужас. Уже хорошо.

— Ты сейчас это серьёзно? — спросила Клара, входя следом и оглядываясь так, будто в любой момент из-за буфета может выйти либо привидение, либо бывшая хозяйка с поварёшкой.

— Абсолютно.

— А я вот вижу пыль, перекошенный коврик, шторы цвета уныния и ощущение, что здесь лет десять никто не смеялся.

— Значит, начнём с штор и смеха. С ковриком я разберусь сама.

Она толкнула дверь в гостиную.

Вот тут уже стало интереснее.

Комната была большая, с двумя окнами во двор и одним — в сад. Тяжёлый стол у стены. Камин. Два дивана, один из которых явно помнил лучшие времена и худших гостей. Буфет с посудой. На каминной полке — часы под стеклом, остановившиеся на безнадёжно вежливом времени. На подоконнике — высохший горшок, в котором когда-то что-то жило и, судя по виду, пожалело об этом.

Но под всей этой усталостью чувствовалась хорошая основа.

Крепкий пол.

Достойная мебель.

Нормальные окна.

Стены, которые не хотят падать ей на голову.

— Видишь? — спросила она.

Клара прищурилась.

— Что именно?

— Потенциал.

— Я вижу кресло, в котором можно красиво умереть от тоски.

Элеонора не выдержала и фыркнула.

— У тебя очень поддерживающий характер.

— Я журналистка в душе. Моё дело — подмечать катастрофу до того, как остальные назовут это «милым сельским колоритом».

Из кухни донёсся стук.

Через секунду на пороге появилась женщина лет пятидесяти — сухая, костлявая, с жёстко поджатыми губами и руками, красными от горячей воды и работы. На ней был тёмный передник, чепец сидел так ровно, будто она и ночью в нём спала из принципа.

Элеонора сразу поняла: вот она. Та самая, про которую тётушка писала с особой теплотой.

Фиби.

И чай у неё, видимо, действительно был преступлением против воды.

Женщина окинула их взглядом. Дольше всего — Элеонору. Потом Клару. Потом снова Элеонору.

— Мисс Дэвенпорт? — спросила она таким тоном, будто ей заранее не понравился ответ.