Они ели, разговаривая уже легко, почти по-домашнему. Клара рассказывала о тётке, которая ещё три года назад решила выдать её за владельца свечной лавки и до сих пор не могла простить, что та убежала не к мужу, а в газету. Элеонора, в свою очередь, впервые без внутренней занозы говорила о том, что будет дальше.

Не о побеге.

Не о страхе.

А о ферме.

— Я хочу сначала понять, что там осталось, — сказала она, отламывая хлеб. — Дом, люди, запасы, крыши, заборы, сад. Потом — деньги. Потом — считать.

— А потом?

— А потом всё остальное.

— Очень подробно.

— Разумеется. На пустом энтузиазме можно открыть рот, а не хозяйство.

Клара, прищурившись, смотрела на неё поверх чашки.

— Ты ведь уже это делала.

— Что?

— Начинала с нуля.

Элеонора замолчала.

На секунду в памяти резко всплыли другие утренние часы, запах моющих средств, склад, коробки, дешёвый кофе и собственные руки, красные от воды и работы. Она не могла объяснить Кларе клининговую фирму, контракты и современные деньги. Но ощущение — могла.

— Да, — сказала она наконец. — Делала. В другом месте. С другим названием. Но суть та же.

— И справилась.

— Более-менее.

Клара улыбнулась.

— Значит, и тут справишься.

Элеонора не ответила сразу. Подула на чай. Посмотрела в окно, где на дворе ветер трепал привязанных лошадей и гнул молодую траву у колодца.

— Здесь сложнее, — сказала она. — Здесь всё не только про работу. Здесь ещё и про право. Моё право быть на этой земле. Моё право не отдать её назад. Моё право не стать снова удобной.

Клара поставила чашку.

— Тогда хорошо, что ты не одна.

Элеонора посмотрела на неё.

— Ты понимаешь, что я пока не могу тебе ничего обещать?

— А я и не прошу обещаний. Я пока просто еду рядом и смотрю, как ты будешь грызть этот мир за щиколотки.

— Какая изящная дружба.

— Какая есть.

Они допили чай и вернулись в повозку уже не как случайные попутчицы, а как женщины, которые выбрали ехать вместе — хотя бы до ближайшей точки смысла.

К вечеру небо потяжелело. Солнце спряталось за сероватой дымкой, ветер усилился. Дорога пошла вдоль низких каменных оград. За ними лежали пастбища, и всё чаще попадались овцы — не маленькие белые точки издалека, а целые стада, с пастухами, собаками, перекличками, клоками шерсти на колючих кустах.

Воздух пах шерстью.

Землёй.

Морем.

И чем-то ещё — старым хозяйством, работой, молоком, дымом и терпением.

Элеонора всё чаще смотрела не просто вперёд, а по сторонам, будто уже сверяла этот мир с хозяйственными записями из дневника. Старая давильня. Северный сарай. Сад. Овчарня. Коровник.

Клара заметила.

— Ты уже мысленно расставляешь там людей?

— Нет, — сказала Элеонора. — Сначала я мысленно ищу, что где сгнило.

— Какая ты романтичная.

— А ты думала, я буду ехать и вздыхать о горизонте?

— Ну хотя бы разок.

Элеонора отвернулась к окну.

На горизонте, далеко-далеко, между холмами, блеснула полоса воды.

Она всё же вздохнула.

— Вот теперь можешь считать, что я восхитилась пейзажем.

Клара тихо улыбнулась и не стала шутить.

Когда возница наконец показал кнутом вперёд и сказал, что к ночи они будут у места, Элеонора почувствовала, как внутри всё собралось.

Не страхом.

Предвкушением.

Это было похоже на те минуты перед тем, как открыть дверь в запущенную квартиру после съехавших жильцов, только сейчас за дверью ждал не чужой бардак, а её жизнь.

Сумерки ложились быстро. Дорога сузилась, свернула с основного тракта. Теперь они ехали между низкими каменными стенами, поросшими мхом. Деревья стали гуще. Где-то справа шумела вода — не река, скорее ручей после дождей. Повозка тряслась сильнее, потому что дорога здесь была хуже.

Клара плотнее запахнула плащ.

— Вот теперь я начинаю понимать, почему твоя тётя не любила гостей.

— Я тоже начинаю понимать, почему свекровь хотела это продать.

Ещё поворот.

Потом подъём.

Потом низкая калитка в каменной ограде.

Потом возница, привставший на козлах и ткнувший кнутом вперёд:

— Вон.

Элеонора подалась вперёд.

Сначала она увидела только тёмный силуэт.

Дом.

Не развалина.

Но и не радость.

Старый каменный дом стоял на небольшом подъёме, боком к дороге, с тяжёлой крышей, двумя трубами и окнами, в которых сейчас не было света. Один край крыши чуть просел. Слева тянулась низкая пристройка — видимо, кухня или хозяйственная часть. Чуть поодаль — сарай. Ещё дальше — тёмный прямоугольник какого-то более крупного строения, вероятно, овчарни. За домом угадывались силуэты деревьев — сад.

И тишина.

Не мёртвая.

Ожидающая.

Элеонора почувствовала, как холодок пробежал по спине.

Это было её.

Её земля.

Её дом.

Её хлопоты, деньги, нервы, крыши, ягнята, сараи, яблони и люди, которых она ещё не знала.

Повозка остановилась.

Возница спрыгнул первым.

Клара посмотрела на Элеонору.

— Ну?

Элеонора не сразу ответила.

Смотрела.

Запоминала.