— Наконец-то.

— Ты ждала?

— Конечно. Я уже полдня сгораю от любопытства. Но ты сидишь с этим дневником, как вдова с последней любовной запиской.

Элеонора открыла обложку.

— Если там любовная записка, я разочаруюсь.

Почерк Беатрис был тем же — ровным, уверенным, без мелочной красоты. На первых страницах шли хозяйственные заметки: даты стрижки овец, цены на шерсть, жалобы на дождь и ленивых работников, список закупок. Потом — короткие, почти колючие замечания о людях.

«Миссис Воррен умеет варить сыр, но язык у неё длиннее, чем её передник».

«Старый Бен лучше понимает овец, чем людей, и в его возрасте это достоинство».

«Если Элли когда-нибудь всё же приедет сюда, первым делом пусть выгонит из кухни Фиби. Та варит чай так, будто ненавидит воду».

Клара хихикнула, когда Элеонора прочитала это вслух.

— Мне уже нравится твоя тётка.

— Мне тоже. Жаль, что встретились мы в таком неудобном формате.

Она листала дальше.

Там были схемы участка. Замечания о саде. Подробности, кому сколько должны и кто кому должен. Отметки о починке крыши. Список деревьев в старом саду: яблони, груши, две сливы, несколько кустов смородины, которые «совсем обнаглели и плодоносят назло».

А потом она увидела это.

Между сухими хозяйственными записями вдруг шла отдельная страница, выделенная двойной линией по краю.

«Если ты, Элли, читаешь это сама, а не по чужой милости, значит, у тебя всё же хватило ума добраться до моего упрямого дома. Молодец. Теперь слушай внимательно. Деньги есть. Банкам я не доверяла, а мужским советам — тем более. Часть у Белла, как ты уже знаешь. Другая часть — у меня. Не в доме. В доме искали бы слишком многие. Старая давильня за северным сараем, та, что давно не работает. Под каменной плитой у левой опоры. Плита тяжёлая, но ты всегда была упрямой. Если же не сможешь сама — найди кого-нибудь, кому доверяешь ровно настолько, чтобы видеть его руки. Не больше.»

Элеонора медленно закрыла глаза.

Потом открыла.

Посмотрела на Клару.

Клара уже сидела, подавшись к ней всем телом, с таким лицом, будто сейчас или закричит, или зааплодирует.

— Там клад? — шёпотом спросила она.

— Там тётушка, которая не доверяла банкам.

— То есть клад.

— То есть, — сухо поправила Элеонора, — финансовая подушка безопасности в историческом исполнении.

Клара захохотала так, что возница обернулся через плечо. Элеонора сохраняла серьёзное лицо ещё секунд пять, а потом тоже не выдержала.

Смеяться на тряской повозке, посреди дороги, после всего пережитого было почти неприлично. Именно поэтому это и было так хорошо.

— Я же говорила, что она мне нравится, — вытирая глаза, сказала Клара.

— Главное теперь — чтобы камень был на месте, деньги — под ним, а ферма не развалилась раньше, чем я до неё доеду.

— Ты уже думаешь, как всё переделать?

— Я уже думаю, кого уволить.

Клара посмотрела на неё с искренним любопытством.

— Ты же их ещё не видела.

— И что? У меня есть дом. На нём сидели без хозяйки. Значит, кто-то воровал, кто-то ленился, кто-то боялся, а кто-то притворялся незаменимым. Люди в таких местах всегда одинаковые.

— Какая ты добрая.

— Это не злость. Это опыт.

Она снова раскрыла дневник и нашла ещё несколько страниц, посвящённых гардеробу. Беатрис действительно всё продумала.

«Платья заказаны у мадам Роше. Не смей, Элли, опять брать унылое. Ты и так слишком долго носила цвета чужого дурного вкуса. Для работы — два прочных костюма у миссис Хейл. Сапоги — у Уолтера на Рыночной. Он ворчит, но шьёт честно.»

Элеонора тихо присвистнула.

— Что там? — спросила Клара.

— Моя тётя собирала мне гардероб лучше, чем я сама. И, кажется, знала, что я терпеть не буду ползать по ферме в кружеве.

— Это любовь, — с важностью сказала Клара. — Вот что значит настоящая забота. Не вздохи, а сапоги.

— Ты мудра не по годам.

— Я просто женщина.

Они проехали ещё с час в почти хорошем молчании. Дорога то выбегала на открытые места, где ветер пах водой и далёким морем, то снова ныряла между холмами. Воздух становился солонее. Где-то далеко кричали чайки. Весна здесь чувствовалась иначе — не только землёй, но и влагой, свободой, ощущением простора.

Элеонора смотрела на этот пейзаж и неожиданно ловила внутри не только расчёт, но и что-то похожее на удовольствие. Здесь было красиво, хоть и сурово. Не декоративно. Не как картинка для вышивки. А как место, где можно по-настоящему жить: дышать, ругаться, работать, мёрзнуть, печь хлеб, стричь овец, ссориться из-за яблонь и засыпать от усталости, а не от тоски.

К полудню они остановились у небольшого трактира на развилке, чтобы напоить лошадей и самим перекусить. Трактир был скромнее городского ресторана, но чище большинства мест, где Элеоноре уже довелось побывать. Белёные стены, тёмные балки, чисто выскобленные столы, горшки с сухими травами на окнах. В воздухе пахло супом, дрожжевым хлебом, копчёным мясом и свежеоткрытым пивом.

И, к счастью, ничем дохлым.

Они с Кларой сели у окна. Хозяйка — широкобёдрая женщина с красными руками и лицом, на котором было написано, что она может одновременно сварить бульон, рассудить драку и вышвырнуть нахала за дверь, — принесла им чай, миски с тушёной фасолью и хлеб.

Элеонора обхватила ладонями чашку и вздохнула.

— Вот это я понимаю. Чай, который не оскорбляет воду.

Клара прыснула.

— Ты всё-таки запомнила.

— Я запоминаю всё важное.

— И меня?

Элеонора подняла на неё глаза.

— К сожалению, да. Теперь уже не избавлюсь.

Клара усмехнулась, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое.

— Хорошо. Потому что я тоже, кажется, к тебе привязалась. Это раздражает.

— Очень неразумно с твоей стороны.

— Да. Но я, видимо, устала быть разумной.