Если бы я не знал нашего лекаря, подумал бы, что он влюбился в пациентку. Слишком сильно он смущался в ее присутствии. Но Карл, к сожалению, кроме науки не замечает ничего вокруг. А пара получилась бы замечательная. И полезная для нас.

Только поесть нам так и не удалось. Едва мы расположились за столом, в столовую ворвался один из людей Натальи:

— Ярл, госпожи! Шуйские в гостинице буянят. Управляющего едва не убили. Увезли в госпиталь. Горничных ссильничали.

Юнг тут же вскочил:

— Я в госпиталь, — баронет выбежал, не дожидаясь ответа.

— Почему сразу не доложили? — нахмурился я, вставая из-за стола.

— Так сразу и доложили, — растерялся чиновник, — все спокойно было. Князь пить изволили с друзьями. Музыку слушали. А потом буянить начали, — он как-то сжался, взгляд заметался.

— Врет, — хмыкнула Наталья, — боялись доложить.

— Так? — я посмотрел на побледневшего служивого.

— Спокойно все было, ярл. Сидели, пили. Ну, бузили немного. Митрохе, официанту по морде дали. Так оно завсегда так. Князь же с друзьями. Они завсегда так отдыхать изволят.

— Из местных что ли? — посмотрел я на Наталью.

— Из местных, — кивнула она, — участковый пристав Бирюков.

— Так точно, Ваши милости! — подобострастно скрючился мужчина.

— Выпрямись! — скомандовал я, — ты страж порядка вольного города Хлынова, а не раб бессловесный. Наташа, переведи его. Писарем что ли. Пристав — мой представитель в городе. А кого он может представлять такой? — я не удержавшись скривился.

— Бирюков, свободен. Завтра зайдешь в канцелярию за новым назначением.

— Будет сделано, — совсем скукожился и без того маленький человечек, — не извольте беспокоиться…

— Я в гостиницу, а вы ужинайте.

— Мы с тобой, — покачала головой Рогнеда.

— Согласна, — кивнула Наталья, — наше присутствие не даст Шуйскому совсем потерять голову.

Как же она ошибалась!

Мы выехали на двух машинах. Вечерний Хлынов тонул в сыром тумане, поднимавшемся от реки. Фонари горели тускло, желтыми размытыми пятнами. У крыльца гостиницы толпился народ — гостиничная прислуга, какие-то зеваки. Тут же замерли у входа патрульные из бывших крестьян — кряжистые мужики с огромными, похожими на корни, руками.Лица каменные, в глазах с трудом сдерживаемое бешенство.

Я вышел из машины и направился к представителям власти. Моей власти. Толпа расступилась. Из окон гостиницы на всю округу громыхала музыка, и слышались пьяные крики и хохот.

— Кулемин, докладывай, — устало скомандовал я старшему.

Вспомнил я его. Присоединился ко мне сразу после Чердынки. Пришел со всей семьей. Женой, пятью сыновьями и старушкой матерью. К ним в деревню нагрянули наемники. Напились, побезобразничали, выгнали хозяев из домов, да завалились спать. Кулемин с односельчанами, караульных вырезали, двери в дома подперли и подпалили. Деревня сгорела, а крестьяне пришли ко мне. Так и остались с тех пор в дружине.

— Согласно приказу сотника Кандыбы патрулировали третий квартал от 6-й линии до Набережной. Тут из гостиницы Мал прибежал, — Кулемин выдернул из-за спины щуплого мальчугана лет десяти в курточке персонала «Очага Радогоста». — Говорит, господа столичные Кузмича… ну, управляющего убили. Ну, мы и рванули… А тут… Господа гуляют.

Музыка прервалась и сквозь гогот послышался женский плач.

— Пьют. Девок местных, — стражник кивнул на гостиницу, — непотребства всякие делать заставляют.

— Почему не пресекли? — я знал ответ на вопрос.

— Так, там гвардия у них. Да и сами господа — благородные. Колдуны сильные.

— Маги, — поправил я Кулемина только для того, чтобы успокоиться. Сейчас как никогда мне хотелось убивать.

Дверь в гостиницу оказалась заперта изнутри. Стучаться я не стал — просто вынес ее воздушным кулаком.

В холле пахло дорогим табаком, перегаром и чем-то еще сладковатым, дурманящим. Посреди зала, на перевернутом антикварном столе, сидел молодой хлыщ в расстегнутой на груди сорочке, облитой вином, которое он лакал прямо из бутылки. Он лениво покачивал ногой, обутой в лакированную туфлю, пиная по ягодицам бледную, трясущуюся от страха совсем молоденькую обнаженную девушку.

Она, подвывая и захлебываясь слезами, ползала по полу, собирая изрезанными руками осколки разбитых бутылок. На разбитых опухших губах запеклась кровь, все тело покрыто багровыми кровоподтеками.

Мгновение и хлыщ улетел к стене, снеся по пути стойку администратора. Рогнеду не зря прозвали Валькирией. Удар у нее поставлен. Она даже не стала пользоваться магией, приложив негодяя кулаком. А вот дернувшихся на помощь гвардейцев Шуйских успокоил уже я. Насмерть. Едва заметив лежащее на диванчике для посетителей за их спинами бессознательное женское тело с безобразно раскинутыми ногами и здоровяка с глумливой улыбкой застегивающего штаны. С этой улыбкой на одутловатой роже он и умер. Его товарищи прожили не намного дольше.

— Кулемин!

— Здесь, ярл!

— Девушек забери отсюда и в госпиталь отправь. И пусть пришлют сюда бригаду лекарей. Скажи — я приказал.

— Сделаю, ярл! — кивнул головой мужчина и наклонился к скрючившейся на полу служанке. — Вставай милая.

Та только сильнее скрючилась, закрыв голову руками.

— Ой, горе-горе, — Кулемин стянул с себя новенький китель стражника и накинув на девушку, легко как пушинку поднял ее на руки, гаркнув на подчиненных, — что рты разявили, олухи! Вторую несите! И прикройте ее чем-нибудь. Ой, горе-горе, девоньки. Кто ж вас замуж-то после такого возьмет, — расстроенно бормотал вчерашний крестьянин.

Возьмут! Боренька за них такое приданное даст, что с руками оторвут! Я шагнул к зашевелившемуся у стены телу. Хлыщ, поднятый за воротник сорочки, затрепыхался хрипя, глядя на меня мутными глазами.

— Где Борька⁈

— Хрррр, — выпучил красные глаза хмыреныш.

— Ну! — я слегка ослабил хватку, чтобы этот смог набрать воздуха.

— Наверху… — он закашлялся, приходя в себя. — Князь тебя уничтожит, быдло!

Раздался сухой хруст, и бедолага, с полностью атрофированным чувством самосохранения, рухнул на грязный пол со свернутой шеей.

Не торопясь я стал подниматься по лестнице. Туда, откуда раздавались похабные крики и дикая музыка. Несколько раз мне пытались преградить дорогу Боренькины телохранители. Хорошо подготовленные, сильные одаренные и воины. Но недостаточно сильные для меня. Этих убивать не стал. В конце-концов они не виноваты, что их хозяин подлец.

Несмотря на то, что по дороге я изрядно пошумел, мое появление для Шуйского со товарищи оказалось неожиданным.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел.

Легкая, почти невесомая мебель в стиле северного модерна, была перевернута, изломана, залита вином. Стены, обитые тканью с ручной вышивкой, украшали пятна — винные, кровавые, и какие-то еще, о которых не хотелось думать. Огромный стол, рассчитанный человек на двадцать, был сдвинут к стене и заставлен бутылками, блюдами с недоеденной едой и пепельницами, доверху наполненными окурками.

В центре зала, на расчищенном пространстве, двигались несколько полуголых девиц. Двигались они не по своей воле — двое мужчин в богатых, но уже изрядно помятых костюмах подгоняли их хлыстами, выкрикивая скабрезности и хохоча каждый раз, когда удар достигал цели.

В креслах у стены расположилась еще одна компания из пяти человек. Толстый, краснорожий мужчина, вывалив волосатое брюхо на резинку трусов, вальяжно развалился на диване и, размахивая бутылкой, что-то оживленно рассказывал своему худосочному соседу. Еще трое были в состоянии овоща. Они мешками разлеглись в креслах. Из приоткрытых ртов на дорогие, шитые на заказ брюки стекали нитки слюны. Аристократы! Белая кость, голубая кровь! Мое лицо скривилось в брезгливой гримасе.

Бориса в комнате не было.

Я шагнул вперед, и свет от уцелевшего торшера упал на меня.

Первой меня заметила одна из девушек. Она замерла, расширив глаза, и ее мучитель, не поняв причины заминки, замахнулся снова, но ударить не успел — я перехватил руку на лету. Хруст, вопль, и он сложился пополам, прижимая к груди сломанное запястье.