Закусываю губу и думаю, что сказать. Постороннему человеку это было бы сделать гораздо проще.

Считав мои сомнения, он произносит:

— Частный детектив как врач. Если честно расскажешь о своих проблемах, он сможет поставить правильный диагноз и помочь. Если нет, результат будет соответствующий.

Вот правда. Что я, как девочка-припевочка, застеснялась.

Набираю в легкие воздуха и начинаю рассказывать все по порядку.

— Н-да, запутанная история, — тянет Гена. — Но тем только для меня более привлекательна.

С удивлением смотрю на него.

— В деньгах я не нуждаюсь. Работа для меня как глоток свежего воздуха, и круто, когда история не очевидна. Значит, придется пошевелить мозгами, чтобы докопаться до истины.

— Главное, чтобы копаться долго не пришлось, — выдыхаю я. — Вдруг муж вспомнит все раньше времени. Вдруг документ с подделанной подписью есть не в одном экземпляре.

— Я сегодня же установлю слежку и сам займусь твоим делом.

Улыбаюсь. Как все-таки круто, что я ткнула пальцем в небо, а попала в солнце. Все-таки как ни крути — знакомство и личные связи всегда дают более хорошие варианты.

Обращаю внимание на свой телефон, который все время мешал мне разговаривать, жужжа в сумке, и вытаскиваю, смотря, как по экрану проплывают незнакомые цифры.

Поворачиваю мобильный к Гене, и он кивает, произнося:

— Отвечай.

Принимаю вызов.

Мое «да» звучит немного раздраженно, и в ответ получаю фразу, сказанную тоже весьма нелюбезным тоном.

— Альбина Алексеевна, хочу поставить вас в известность, что ваш муж написал расписку и собирается покинуть больницу.

Ошарашенно поднимаю глаза на Гену, одновременно радуясь, что еще не ушла из его кабинета, и включаю громкую связь.

— Разве он мог так быстро поправиться?

— Разве я могу заставить взрослого человека насильно оставаться в больнице, если он считает иначе.

Понимаю, что спросила глупость, и задаю другой вопрос:

— Он еще в палате?

— Пятнадцать минут назад был.

— Поняла. Спасибо за информацию, — произношу и разъединяюсь.

Потом поднимаю глаза на Гену и спрашиваю:

— И что мне теперь делать?

— Забирать мужа из больницы, — отвечает он ровно. — Поскольку у него амнезия — делать вид, что всё в порядке, а я подумаю, как использовать эту ситуацию с выгодой для нас.

Не нравится мне эта идея, но, похоже, мне реально придется подчиниться обстоятельствам.

Замечаю, как мой телефон снова начинает вибрировать, на экране появляется имя — Родион.

Опять не выходя из кабинета, отвечаю на звонок:

— Слушаю тебя.

— Ты за мной приедешь или мне вызывать такси? — звучит с претензией.

Не выдавая врача, уточняю:

— Куда ты собрался?

— Как куда? Домой, конечно, — бросает Родион с недовольством.

— Но кто тебя будет лечить?

— Лечить? Принимать лекарства я могу и в доме, а не в казенных стенах. Я целый день лежу и смотрю в потолок.

— Но кто тебе будет обрабатывать рану, снимать швы?

— Снять швы я съезжу к платному хирургу, обрабатывать и ты сможешь.

Рукалицо. Он вообще спросил бы, буду ли я это делать, или он считает, что это само собой разумеющееся?

Возразить мне нечего, и я отвечаю:

— Я сейчас приеду за тобой.

Разъединяю вызов и поворачиваюсь к Гене.

— Ты веришь в его амнезию?

— Судя по его поведению, да, — произносит он.

Молчу и жду аргументов.

— Если бы Родион помнил события, произошедшие в последнее время, то он бы вел себя любезнее или хотя бы сдержанней, потому как чувствовал бы свою вину и, возможно, боялся, что когда был в отключке, могло произойти что-то, что его дискредитировало.

— Логично.

Киваю и поднимаюсь с кресла.

— Спасибо. Тогда я поехала за мужем. До связи.

— До связи, — повторяет он, и я выхожу из кабинета.

В машине, пробираясь к больнице сквозь пробки, я думаю о том, как резко изменилась моя жизнь за эти дни, о том, что я даже представить себе не могла, что такой женщине, как я, могут изменять, а произошла не просто измена, а коварное предательство с планом разорения — это вообще за гранью моего понимания. Поднявшись в палату, нахожу Родиона, собирающего вещи. Видимо, сильно ему приспичило домой, если мой избалованный муж сам себя обслуживает.

— Что так долго? — недовольно летит вопрос.

Пронзаю его ответным холодным взглядом и бросаю ответ:

— Когда ты мне купишь вертолёт, я буду перемещаться по городу быстрее.

— Извини. Последнее время я не в себе. Голова постоянно болит, самочувствие жуткое, слабость. Знаю, что это не оправдание, но по-другому не получается.

— Извинение принято, — легко произношу ему я. Меня куда больше задевают его более серьезные грехи.

В машине мы не разговариваем. Я сосредотачиваюсь на дороге, потому как машинопоток в городе увеличился, а он смотрит на дорогу невидящим взглядом.

Хотелось бы мне быть уверенной, что мой муж действительно не играет роль и реально ничего не помнит, и, если всё-таки принять это за веру, не пропустить момент, когда память восстановится, чтобы я не попала впросак.

В доме Родион сразу отправляется в свой кабинет, а я иду на кухню и проверяю холодильник. Мария Петровна, наша домработница, всегда днем готовит ужин и оставляет его на плите, но из-за болезни Родиона я сказала ей, что сейчас мне не понадобится помощь, поэтому ужин мне придется готовить самой.

Занимаюсь курицей, муж пропадает наверху и спускается только к семи, ко времени, когда обычно мы ужинаем вдвоем, если он не задерживается на работе. Родион молча садится за накрытый стол и смотрит на меня потерянным взглядом.

— Какой сегодня год?

Я стою к нему в пол-оборота, и поэтому у меня есть возможность за пару секунд принять действительность.

Он понял, что три года его жизни стерла его память?

Разворачиваюсь, вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, играет он или серьезен, и произношу:

— Две тысячи двадцать пятый.

— Значит, у меня всё-таки амнезия?

Киваю.

— И что произошло за эти три года?

— И что произошло за эти три года?

Обдает жаром. Я совсем не готова разговаривать на эту тему. Но не мы выбираем обстоятельства, а обстоятельства нас.

— Много, — произношу неопределенно.

— Это не ответ.

Знаю. Но мне необходимо время, чтобы собраться.

— Давай поговорим после ужина. Я голодная и хочу нормально поесть, — говорю тоном, не допускающим возражений.

Смотрит на меня изучающе, и я добавляю:

— Три года — немаленький срок, чтобы сказать в двух словах.

Родион молчит, и я демонстративно сажусь напротив, беру орудия труда и, показывая свои намерения, отрезаю кусок мяса и кладу в рот.

Еле проглатываю кусок, констатируя самой себе, что аппетит пропал, но после предыдущих слов номер отодвинуть тарелку не прокатит.

Минут десять мужественно давлюсь офигенной отбивной с ароматным салатом, а потом покоряюсь и, смотря на мужа, произношу:

— От твоего взгляда у меня даже аппетит пропал.

— Случилось что-то из ряда вон выходящее?

Пожимаю плечами:

— Нет. Просто я не привыкла есть под пристальным взглядом, желающим, чтобы я скорей закончила трапезу.

— Может, тогда все-таки поговорим?

За все время, которое взяла себе как передышку, я думала, что скажу Родиону на его вопрос, и поняла, что своих козырей выдавать не буду. Именно они дают мне шанс приостановить аферу с продажей фирмы и во всем разобраться.

— Давай, — соглашаюсь я. — Но по большому счету я не знаю, что тебе рассказывать.

Чувствую, как Родион сканирует меня, и пытаюсь

сдержаться, чтобы ни один мускул не дрогнул и не выдал меня.

— За это время мы немного отдалились друг от друга, — вставляю щепотку правды для того, чтобы мои слова звучали убедительно. — Я много пропадала у Олеси, помогала ей с ребенком. Ты жаловался, что я мало тебе уделяю времени, но ты всегда был ворчуном. Как-то так. Больше сказать мне нечего.