Его ноздри дрогнули. Он втянул воздух — глубоко, медленно.

— Ты пахнешь, — прошептал он.

— Чем?

— Мной.

Я моргнула.

— Что?

— Моим желанием. Моим... — он оборвал себя. Сжал челюсть. — Уходи.

— Демьян...

— Сейчас.

Я выдержала паузу. Секунду. Две.

— Хорошо.

Развернулась. Пошла к двери. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, обжигающий, между лопаток.

Взялась за ручку.

— Мира.

Остановилась. Не обернулась.

— Игра закончится, — сказал он тихо. — Рано или поздно.

Я улыбнулась — он не видел, но наверняка слышал это в моём голосе:

— Я на это рассчитываю.

Вышла.

Закрыла дверь.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Мои колени дрожали. Сердце колотилось так громко, что наверняка он слышал. Он всё слышит.

Пять месяцев и три недели.

Я села за свой стол и уставилась в монитор.

Господи.

Что я делаю.

Я проснулась с чётким планом.

Сегодня — последний день игры. Так или иначе.

Три недели провокаций, сломанных ручек и тяжёлых взглядов. Три недели, когда воздух между нами можно было резать ножом. Три недели, когда я засыпала с мыслями о его глазах и просыпалась с мокрыми трусиками.

Хватит.

Барсик наблюдал, как я перебираю гардероб.

— Белая блузка, — сказала я ему. — Шёлк. Полупрозрачная, если присмотреться.

Кот зевнул.

— Юбка вчерашняя. Она его уже бесит — зачем менять?

Барсик отвернулся.

— И никакого лифчика.

Это заставило его посмотреть на меня. Или мне показалось.

— Что? Жарко. Июль. Кондиционер в офисе еле дышит. — Я застегнула блузку и критически осмотрела себя в зеркало. — Абсолютно логичное решение.

В отражении я выглядела как женщина, которая знает, что делает.

Внутри я была женщиной, которая понятия не имела, во что ввязывается.

***

Девять утра. Кофе.

Я вошла в кабинет и поставила чашку на стол. Наклонилась чуть больше, чем нужно.

Демьян поднял глаза от бумаг.

Его взгляд скользнул вниз — на вырез блузки. Замер. Вернулся к моему лицу.

Я видела, как дрогнули его ноздри. Как напряглась челюсть.

— Жарко сегодня, — сказала я невинно. — Кондиционер барахлит.

— Я распоряжусь починить.

— Буду благодарна.

Я выпрямилась и пошла к двери. Чувствовала его взгляд — на спине, на талии, ниже.

— Мира.

Обернулась.

Он смотрел на меня. Глаза — потемневшие, с золотыми искрами на дне.

— Да?

Пауза. Долгая.

— Ничего, — сказал он хрипло. — Иди.

***

Одиннадцать. Совещание.

Я сидела рядом с ним — не напротив, как обычно. Рядом. Так близко, что наши локти почти соприкасались.

— Протокол, — шепнула я, наклоняясь к нему. Моя грудь почти коснулась его плеча. — Нужна твоя подпись.

Он взял ручку. Его пальцы дрожали — едва заметно.

— Спасибо, — выдохнул он сквозь зубы.

— Всегда пожалуйста.

Финансовый директор продолжал что-то говорить о бюджетах. Я не слушала. Я смотрела, как Демьян сжимает ручку. Как ходят желваки на его челюсти. Как он старательно не смотрит в мою сторону.

Ручка хрустнула.

Четвёртая за неделю.

***

Час дня. Обед.

Я ела персик в комнате отдыха. Сочный, спелый, истекающий соком.

Демьян прошёл мимо открытой двери.

Остановился.

Я медленно облизала пальцы — один за другим. Подняла на него глаза.

— Персик? — предложила я.

Он развернулся и ушёл.

Я услышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь. Сильно.

***

Три часа. Он вернулся с «воздуха».

Я не знала, куда он уходил. В парк? На крышу? В лес за городом — перекинуться и побегать?

Но когда он прошёл мимо моего стола, от него пахло хвоей и чем-то диким.

— Всё в порядке? — спросила я.

Он остановился. Посмотрел на меня.

Его глаза были жёлтыми. Полностью. Волчьими.

— Нет, — сказал он. — Не в порядке.

И скрылся в кабинете.

***

Шесть вечера. Офис пустел.

Я слышала, как уходят последние сотрудники. Лифт гудел, голоса затихали. Уборщица прошла по коридору с пылесосом и исчезла на другом этаже.

Семь часов.

Тишина.

Я собрала документы на подпись — те, что ждали с утра. Встала. Одёрнула юбку.

Посмотрела на дверь кабинета.

Свет горел. Он всё ещё там.

Глубокий вдох. Выдох.

Вперёд.

***

Демьян сидел за столом в расстёгнутой на две пуговицы рубашке. Галстук валялся на диване. Волосы — растрёпанные, словно он запускал в них пальцы.

Он поднял глаза, когда я вошла.

И замер.

Я видела, как его взгляд скользнул по мне — медленно, жадно. По лицу, шее, ниже. Он смотрел на мою грудь под тонким шёлком — и я знала, что он видит. Знала, что он понимает.

Его глаза вспыхнули золотом.

— Документы, — сказала я ровно, подходя к столу. — На подпись.

Положила папку перед ним. Наклонилась — так, чтобы вырез блузки оказался на уровне его глаз.

Он не смотрел на документы.

— Мира. — Его голос был хриплым, низким, на грани рыка.

— Да?

— Ты без белья.

Не вопрос. Утверждение.

Я выпрямилась. Посмотрела ему в глаза — золотые, горящие, голодные.

— Жарко, — сказала я. — Июль.

— Врёшь.

— Возможно.

Он медленно встал. Опёрся руками о стол.

— Ты знаешь, что делаешь.

— Понятия не имею, о чём ты.

— Врёшь, — повторил он, и в его голосе был рык. Настоящий, звериный.

Я подняла подбородок.

— Докажи.

Тишина.

Секунда. Две. Три.

Он обошёл стол. Медленно. Не сводя с меня глаз.

Остановился передо мной — так близко, что я чувствовала жар его тела. Слышала его дыхание — тяжёлое, рваное.

— Последний шанс, — прорычал он. — Уйди.

Я не двинулась.

— А если не хочу?

Его контроль сломался.

Я видела это — момент, когда что-то в его глазах изменилось. Когда человек отступил, и волк вышел на поверхность.

Его рука метнулась вперёд, пальцы сжались на моём затылке, и он притянул меня к себе.

Поцелуй был жёстким, голодным, почти болезненным. Он целовал меня так, словно умирал от жажды, а я была водой. Его язык скользнул в мой рот, и я застонала — не сдержалась.

Три недели. Три гребаных недели я ждала этого.

Его руки были везде — на моей талии, бёдрах, заднице. Он сжимал, мял, притягивал ближе. Я чувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее — через ткань брюк.

— Демьян... — выдохнула я.

Он зарычал в ответ.

Его пальцы нашли пуговицы моей блузки. Рванул — и пуговицы разлетелись по кабинету, застучали по полу.

— Эй, — запротестовала я, — это была хорошая блуз...

Он заткнул меня поцелуем.

Его ладони накрыли мою грудь — горячие, жадные. Пальцы сжали соски, и я выгнулась, застонала в его рот.

— Три недели, — прорычал он, отрываясь от моих губ. — Три гребаных недели ты меня изводила.

— Ты заметил?

— Заметил? — Он развернул меня и толкнул к столу. — Я с ума сходил.

Мои ладони упёрлись в холодное дерево. Его руки задрали юбку — резко, нетерпеливо. Пальцы скользнули между ног, и я услышала его рык — низкий, довольный.

— Мокрая, — выдохнул он мне в ухо. — Насквозь.

— Это всё жара...

— Врёшь.

— Может быть.

Его пальцы проникли в меня — два сразу, глубоко, — и я вскрикнула. Он двигал ими, растягивая, лаская, находя нужные точки.

— Три недели, — повторил он, кусая мою шею, — я представлял тебя вот так. На своём столе. Подо мной.

— Меньше слов, — выдохнула я, — больше дела.

Он засмеялся — низко, хрипло. И вытащил пальцы.

Я услышала звук расстёгивающейся молнии. Шуршание ткани. А потом — его член у моего входа, горячий, твёрдый, большой.

— Последний шанс, — прорычал он.

— Заткнись и трахни меня уже.

Он вошёл одним движением.

Я закричала — от неожиданности, от заполненности, от того, как правильно это ощущалось. Он был большим — больше, чем я ожидала — и я чувствовала каждый дюйм.