Кажется, если распарю кожу до красна, то смогу стесать все прикосновения Захара. Как-то от них избавиться. Но и это не приносит облегчения.

В конце концов, я просто сползаю на дно кабинки и принимаюсь плакать, совсем забыв, что обещала себе этого не делать.

Мне тяжко на душе. Там со всей силы скребут кошки. Кажется, раздерут все так, что больше не зашить.

Но, самое отвратительное, я не держу зла на хозяина этого дома. Я ненавижу себя. За то, что ощущения были приятными. За то, что позволила совершенно постороннему мужчине залезть ко мне в трусики и трогать там. Щипать соски. Касаться губ… И что мне нравилось, как он это делает.

В тот момент, когда Громов коснулся моих складочек, мне показалось, что весь мир перевернулся. Настолько острым и бесконечно приятным оказался отклик тела на его действия.

И я не знаю… просто не знаю, что мне теперь делать.

Сижу в кабинке, наверное, целую вечность. Пальцы на руках и ногах уже давно начали покрываться складками и распухли. Как и все мое тело от избытка пара и влаги.

Сначала я все ждала, что Громов ворвется в душ, ведь, наверняка, он просто захотел взять меня чистой, побрезговал после того грязного платья, но мой будущий муж так и не явился за мной.

А когда я осторожно выглядываю из ванной комнаты в спальню, то с облегчением понимаю, что даже там меня никто не ждет.

Зато на кровати аккуратно разложен атласный домашний костюм с брюками, топом и накидкой. А, учитывая, размер состояния Громова, вполне возможно, что комплект сшит из настоящего шелка.

А вот моего разодранного огородного платья нигде не видно. Но сумочка, к счастью, на месте. Так мне почему-то спокойнее. Там документы и телефон.

Пока разглядываю новую одежду, проводя по нежности и прохладе ткани пальцами, слышу стук в дверь.

– Войдите… – от беспокойства мой голос, скорее, напоминает шепот, но гость отлично его различает с той стороны.

На всякий случай, сильно хватаюсь за край полотенца, что обмотано сейчас вокруг груди. На этот раз я буду вести себя по-другому. Покажу свой стержень, ведь он совершенно точно у меня есть. Просто я почему-то об этом забыла.

– Екатерина Николаевна, – улыбается женщина с порога, та самая, что привела меня сюда. К щекам в миг приливает краска. Боже… ведь все в этом доме могли что-то слышать и знать…

Но я стараюсь держать уверенный вид. Хотя, скорее всего, ей понятно все по моим отекшим красным векам.

– Мы накрыли ужин в гостиной. Собирайтесь и спускайтесь.

Не знаю, зачем задаю следующий вопрос, но он вылетает сам:

– А Захар? Он тоже там?

– Нет. Захар Вадимович неожиданно уехал. Его не будет до завтрашнего вечера.

– Хорошо… – стараюсь изобразить на лице улыбку.

– Не буду мешать.

Дверь в спальню закрывается, и я со вздохом присаживаюсь на постель.

Захара не будет до завтрашнего вечера… ни это ли счастье?

Быть может, я даже смогу освоиться здесь?

Костюм хорошо садится мне по размеру. Оказывается приятным к телу. Я еще какое-то время разглядываю себя в большом зеркале, что имеется в моей спальне.

Никогда не носила ничего подобного. Костюм очень гармонично подчеркивает все мои достоинства и выглядит дорого. Хотя, мне все равно по душе больше обычные хэбэшные шортики и майки. Легкие сарафанчики, в которых было очень комфортно гулять летом.

Вообще вся моя прошлая жизнь до конкретного сегодняшнего момента, кажется беззаботной и счастливой.

И я ведь правда думала, что все налаживается. Но и теперь не должна сдаваться. Ведь я тут не просто так. А ради того, чтобы Володю не посадили в тюрьму за поджог.

В горле свербит, ведь я понимаю, что он ни разу не попытался больше встретиться со мной с того самого дня… А что, если он уже забыл меня? Что, если никаких чувств и не было?

Чтобы больше не чувствовать эту горечь, я глубоко выдыхаю, пытаюсь очистить сознание от неприятных мыслей.

– У тебя все будет хорошо, Катя, – обращаюсь к своему отражению в зеркале. – Я тебе обещаю.

11

Катя

Я действительно ужинаю в одиночестве.

Меня обслуживают, как самую важную персону на свете. Становится как-то неудобно.

У нас на селе есть кафе, но там никогда не было такого сервиса, а вечерами часто собиралась молодежь, хоть и помещение небольшое.

Здесь же я совсем одна. В таком шикарном просторном зале. Мне приносят еду, как в ресторане, спрашивают, все ли понравилось, и даже предлагают десерт на выбор.

А когда я после ужина спешу убрать за собой тарелки, на меня тут же налетает Нина Сергеевна (та самая женщина, что общалась со мной ранее и показывала комнату):

– Вы что?! Поставьте все на место! – она буквально вырывает у меня посуду.

– Но мне совсем несложно, – убеждаю ее, неохотно отдавая тарелки. – Я привыкла все это делать сама.

– Понимаю, – улыбается Нина Сергеевна. – Теперь будет совсем другая жизнь.

Женщина с таким воодушевлением произносит свои слова, что, наверное, она, как и родители, считает, что я вытащила счастливый билет.

Но они не понимают.

Никто из них.

А эта «другая жизнь» мне совсем не нравится.

Перед самым сном звонит мама.

Она интересуется, как я устроилась, но я не хочу с ней разговаривать, потому быстро кладу трубку, особо ничего не объясняя.

Вот пусть тоже помучаются!

Отдали ребенка непонятно куда…

Горестный вздох – единственное, что выдает мои эмоции. Я обещала себе больше не плакать. По крайне мере, пока Захара нет рядом, я могу дышать спокойно и не бояться.

Он, кстати, действительно, больше не появляется. Зато перед сном ко мне заходит Нина Сергеевна, приносит пижаму, уверяя, что постирала ее и отгладила. Хочу ответить, что сама бы могла все это сделать, но вовремя останавливаюсь, понимая, что мой протест – бессмыслен.

Так же она интересуется, не нужно ли мне что-то еще?

Свобода, может быть… Но ведь не об этом спрашивают.

Ночью никак не получается уснуть. Особенно, в этой комнате. Здесь все напоминает мне о Захаре. Мысли очень тревожные, и создают ужасный хаос в моей голове.

Потому решаю выйти на улицу. Мне ведь прямо не запрещали этого делать. Надеюсь немного проветрить сознание.

На улице уже довольно прохладно. А я просто накидываю на пижаму ту шелковую кофточку от костюма. Ежусь, но продолжаю гулять, пока не слышу откуда-то сбоку мужские голоса.

Останавливаюсь. Не знаю, зачем прислушиваюсь.

– Видел наш кого притащил? – интересуется один голос у другого.

До меня доходит запах табачного дыма, который я терпеть не могу, но даже он не заставляет отойти, разговор ведь явно обо мне, и я хочу послушать.

– Ага. Говорят из деревни какой-то привез. Золушка, бля! – откликается второй голос, после чего мужчины дружно начинают ржать.

Становится так неприятно, что хочется появиться перед ними и высказать все, что думаю. Но я сдерживаю себя. Не хватает еще получить репутацию склочной бабы.

– А сам все равно поехал свою шлюху трахать. Поди, малая совсем бревно.

– В натуре непонятно, зачем жена, когда вокруг столько доступных дырок.

Становится так гадко, что я не желаю больше это слушать! Кутаюсь сильнее в свое тоненькое одеяние и убегаю в дом. Гулять тоже больше не хочется. Как отбило.

Да и сна не прибавилось.

Получается, у Захара кто-то есть?

Получается, я никогда не буду единственной?

Боже… о чем я думаю? Еще несколько часов назад я хотела навсегда исчезнуть из этого дома, а теперь переживаю, что Громов может проводить время с другой женщиной, пока я здесь?

Не знаю, откуда берется этот неприятный и даже болезненный укол ревности. Становится во сто крат неприятнее думать о том, что мой муж будет трогать меня руками, которыми прикасался к другим.

Мне кажется, я не смыкаю глаз до самого утра. И когда Нина Сергеевна приходит будить меня на завтрак, понимаю, что чувствую себя ужасно разбитой и измученной. Глаза невозможно режет, а все тело ватное.