Он должен снять её идеально.

Володя закрыл глаза и наконец провалился в сон — глубокий, без сновидений, сон усталого, но счастливого человека.

Володя проснулся от странного звука — дробного, монотонного стука по подоконнику. Открыл глаза, прислушался. Дождь. Сильный, летний ливень барабанил по крыше, стекал по стёклам.

Он вскочил с кровати, подбежал к окну. Небо затянуто серыми тучами, вода льёт как из ведра. По двору бегут ручьи, лужи растут на глазах. Володя посмотрел на часы — семь утра.

Чёрт. Сегодня же съёмки в парке. Финальная сцена с оркестром. На открытом воздухе.

Он быстро оделся, выбежал на кухню. Мать уже стояла у плиты:

— Доброе утро, сынок. Вот напасть-то с погодой. Небось у тебя съёмки сорвутся?

— Не знаю, мам, — Володя схватил кусок хлеба, запил чаем. — Поеду на студию, решим что-то.

Он вылетел из дома, поймал трамвай. Всю дорогу смотрел на дождь, который не собирался стихать. План рушился. Оркестр уже договорён, актёры готовы, команда ждёт. А снимать нечего — в такую погоду камера намокнет, плёнка испортится, актёры промокнут до нитки.

На студии у проходной уже собралась команда. Все стояли под навесом, хмуро глядя на ливень. Коля метался с блокнотом, Лёха курил одну папиросу за другой, Ковалёв задумчиво смотрел на тучи.

— Доброе утро, — Володя подошёл. — Ну что, товарищи? Ситуация понятна.

— Владимир Игоревич, может, подождём? — предложил Коля. — Вдруг к обеду распогодится?

Ковалёв покачал головой:

— Не распогодится. Я по небу вижу — это надолго. До вечера точно будет лить.

— Значит, финальную сцену сегодня не снимем, — констатировал Володя. — Придётся переносить. Коля, звони в Дом офицеров, предупреди оркестр — перенос на завтра или послезавтра, как погода позволит.

— Есть!

— А мы что, день теряем? — спросил Лёха. — Просто сидим и ждём?

Володя задумался. Терять день нельзя — график и так плотный. Нужно снимать что-то другое. Что можно снять в такую погоду?

— Иван Кузьмич! — он позвал декоратора. — У нас же есть декорация почтового отделения в павильоне?

— Есть. Готова полностью.

— Отлично. Значит, снимаем интерьерные сцены. У нас в сценарии есть сцена, где Катя в почтовом отделении разбирает письма. Можем её снять. И ещё сцену, где Петя второй раз приходит в почту, уже к вечеру, и снова спрашивает. Помните такую?

Ковалёв кивнул:

— Помню. Можем снять. В павильоне света настроим, софиты поставим.

— Вот именно. Плюс у нас есть сцена в трамвае — там Петя едет и видит девушку в голубом платке, думает, что это Катя. Эту сцену тоже можем снять в павильоне, имитировав интерьер трамвая.

Команда оживилась. Володя продолжал:

— Погода нам помешала, но не остановила. Сегодня снимаем всё, что можно снять в помещении. Иван Кузьмич, вам нужно время подготовить декорации?

— Час максимум. Почту мы вчера оставили собранной. Трамвай можем сделать — у нас есть старые сиденья, поручни. Поставим, будет как настоящий.

— Отлично. Коля, вызывай актёров — Зину, Николая Фёдоровича. Говори, чтобы приезжали к десяти. Лёха, готовь звук. Ковалёв, камеру. За работу!

Все рванули кто куда. Володя почувствовал прилив энергии. Да, планы изменились. Но они не сдаются. Они будут снимать.

Он зашёл в административный корпус, доложил Борису Петровичу о ситуации.

— Правильно делаете, — директор одобрил. — Погода — вещь непредсказуемая. Главное — гибкость. Снимайте в павильоне, не теряйте время.

К десяти утра третий павильон превратился в улей. Иван Кузьмич с помощниками выстроил декорацию почтового отделения — стойка, стеллажи, ящики с письмами, даже старые часы на стене. Выглядело абсолютно реалистично.

Ковалёв расставлял камеру и софиты. Лёха натягивал провода. Катя раскладывала реквизит — стопки писем, бланки, печати.

Зина и Николай Фёдорович приехали промокшие — добирались под дождём.

— Извините, Владимир Игоревич, — Зина вытирала волосы платком. — Вот напасть с погодой.

— Ничего страшного. Идите переодевайтесь. Сегодня снимаем в павильоне.

Пока актёры переодевались, Володя обсуждал с Ковалёвым освещение:

— Сцена в почте — утро. Значит, свет мягкий, рассеянный. Вот здесь софит поставьте, имитируя окно. Вот здесь подсветку — чтобы на лице Зины не было жёстких теней.

— Понял. Сделаем.

Зина вернулась в форме почтальона. Села за стойку, разложила перед собой письма. Володя объяснял сцену:

— Катя пришла на работу. Разбирает почту. Это рутина — каждый день одно и то же. Она устала, но держится. Берёт письмо, смотрит адрес, раскладывает в ячейки. Механически, не думая. Но вдруг попадается письмо, и она видит — оно от фронта. Старое, потрёпанное, шло долго. Катя останавливается, смотрит на конверт. И на секунду её лицо меняется — она вспоминает, что сама ждала таких писем. Что кто-то там, далеко, ждёт весточки от близкого человека.

Зина кивала, вслушиваясь.

— Это короткая сцена, без слов. Просто руки, лицо, эмоция. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда попробуем. Мотор!

Зина сидела за стойкой, перебирала письма. Механически — взять, посмотреть, положить в ячейку. Взять, посмотреть, положить. Руки двигались сами по себе, лицо усталое, безучастное.

Вдруг она взяла конверт — потрёпанный, с выцветшими чернилами. Полевая почта. Зина замерла. Посмотрела на конверт внимательнее. Провела пальцем по адресу. И Володя увидел, как в глазах что-то дрогнуло — память, боль, тоска по тем временам, когда она сама ждала таких писем.

Зина осторожно положила конверт в ячейку, задержав руку на секунду. Потом вздохнула и продолжила работу.

— Стоп! — Володя почти прокричал. — Это было прекрасно! Зина, ты… Боже, это было так правдиво!

Зина вытерла слёзы:

— Я вспомнила, как ждала письма от мужа. Как каждый день боялась, что придёт похоронка вместо письма. И вот это чувство… оно до сих пор здесь, — она прижала руку к груди.

— Вот именно. Ты живёшь роль. Ещё дубль — для подстраховки.

Сняли второй дубль. Третий. Каждый был хорош, но первый всё равно оставался лучшим — там была та самая свежесть первого переживания.