Николай кивнул:

— Понимаю.

— Зина, ты чувствуешь это. И в ответ кладёшь голову ему на плечо. Доверяешься. Отдаёшься этому моменту полностью. Попробуем?

Они попробовали. И когда Николай прижал Зину ближе, а она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, Володя увидел то самое — абсолютную правду, абсолютное доверие, абсолютную близость.

— Стоп, — прошептал он. — Замрите. Коля, запиши эту мизансцену. Вот так мы и будем снимать финал.

В павильон снова зашёл Борис Петрович. Директор стоял у двери, наблюдая. Когда репетиция закончилась, он подошёл к Володе:

— Владимир Игоревич, можно вас?

Они отошли в сторону. Борис Петрович закурил:

— Я смотрю на вашу работу и не перестаю удивляться. Откуда у вас это? Этот подход, эти методы?

Володя пожал плечами:

— Читал много. Станиславский, Эйзенштейн. И… сам пришёл к некоторым вещам. На войне человек много думает.

— Вы работаете с актёрами как психолог, — директор выпустил дым. — Вы не даёте им указаний «встань сюда, скажи так». Вы ведёте их к правде изнутри. Это редкий дар.

— Просто… я хочу, чтобы кино было живым, — Володя посмотрел на Зину и Николая, которые сидели в углу и обсуждали сцену. — Чтобы зрители не видели актёров, играющих роли. Чтобы видели людей, живущих на экране.

— Вот именно, — Борис Петрович кивнул. — Это и есть настоящее кино. Продолжайте работать. Я верю в этот фильм.

Когда директор ушёл, к Володе подошла Катя-монтажница. Она держала блокнот, исписанный мелким почерком:

— Владимир Игоревич, я всё записала. Всё, что вы говорили. Про подтекст, про ритм, про правду. Можно я буду приходить на каждую репетицию? Я хочу учиться у вас.

Володя улыбнулся:

— Конечно, Катя. Приходи. Учись. Потом сама станешь режиссёром, кто знает.

Катя засмеялась:

— Я? Режиссёром? Вы шутите!

— Совсем не шучу, — Володя серьёзно посмотрел на неё. — Ты видишь ритм, чувствуешь эмоцию. Это главное. Остальному можно научиться.

Они разошлись ближе к вечеру. Володя остался в павильоне один, записывая заметки. На душе было спокойно и радостно. Работа шла. Актёры росли прямо на глазах. Фильм начинал обретать форму.

Он посмотрел на часы. Шесть вечера. Алина ждёт. Он быстро собрал бумаги и вышел из павильона.

Впереди был вечер с любимой. А завтра — новая репетиция, новые поиски, новые открытия.

Жизнь была прекрасна.

Володя вышел из трамвая на Арбате и сразу увидел Алину. Она стояла у фонарного столба, в лёгком платье цвета топлёного молока, с альбомом для рисования под мышкой. Увидев его, засияла улыбкой, и Володе показалось, что весь вечер стал светлее.

— Здравствуй, — он подошёл, поцеловал её в щёку, вдохнув запах краски и ещё чего-то — лаванды, кажется. — Ты чудесно пахнешь.

— Мыло новое достала, — Алина смущённо улыбнулась. — За полтора рубля. Соседка из комендатуры принесла, сказала — французское, трофейное.

Володя взял её за руку, и они пошли по Арбату. Вечер был тёплым, почти жарким — то самое московское июньское тепло, когда асфальт ещё хранит дневной зной, а воздух пахнет пылью, липовым цветом и жареными пирожками из уличных лотков. Солнце клонилось к закату, окрашивая дома в золотистые тона.

— Как прошёл день? — спросила Алина, прижимаясь к его плечу.

— Хорошо, — Володя рассказывал о репетиции, о том, как Зина и Николай нашли своих персонажей, как Борис Петрович снова приходил смотреть. Алина слушала внимательно, кивая.

Они свернули в переулок, где под деревьями стояли столики маленького кафе. Несколько пар сидели за чаем, женщина за стойкой разливала лимонад в высокие граненые стаканы. Володя подвёл Алину к свободному столику в углу, под развесистой липой.

— Посиди, я сейчас.

Он подошёл к стойке, заказал два лимонада и порцию печенья. Женщина за стойкой — полная, добродушная, лет пятидесяти — улыбнулась:

— Молодец, парень, что с девушкой гуляешь. После войны-то надо жить, радоваться. Вон и фронтовик, небось?

Володя кивнул, показывая медаль на пиджаке.

— Дак и я говорю — живите, любите! — она щедро наложила печенья на тарелку, явно больше, чем полагалось. — На, возьми. Девушку-то надо угощать.

Володя вернулся к столику с подносом. Алина смотрела на заходящее солнце сквозь листву липы — свет пробивался зелёными пятнами, играл на её лице. Она прищурилась от удовольствия.

— Красиво как, — прошептала она. — Этот свет… я бы хотела научиться его рисовать. Вот так, как он падает сквозь листья.

— Научишься, — Володя поставил перед ней стакан с лимонадом. — У тебя талант.

Алина взяла стакан, отпила. Лимонад был холодным, с настоящим лимоном, чуть терпким. Она прикрыла глаза от удовольствия.

— Господи, как вкусно… Я забыла, когда последний раз лимонад пила.

— Тогда пей, — Володя придвинул к ней тарелку с печеньем. — И ешь. Ты сегодня обедала?

— Обедала, — она взяла печенье, надкусила. — Кашу. В столовой училища.

Они сидели молча, наслаждаясь моментом. Вокруг звучали голоса других посетителей, где-то играл патефон — старый довоенный вальс, липа тихо шелестела листвой, воробьи прыгали по асфальту, подбирая крошки. Обычный московский вечер, но для Володи он был особенным — потому что рядом была она.

— Володя, — Алина вдруг положила руку на его руку, — а расскажи мне про твои мечты. Про то, что ты хочешь после этого фильма.

Володя задумался. Что он хочет? В прошлой жизни он мечтал снимать настоящее кино, но застрял в клипах и рекламе, выгорел, стал циничным. А теперь…

— Хочу снимать кино, — сказал он медленно. — Настоящее кино. Не про подвиги и не про героев. Про обычных людей. Про их радости, про их любовь, про то, как они живут. Чтобы человек пришёл в кинозал и увидел на экране себя, свою жизнь. И чтобы ему стало легче. Теплее. Чтобы он вышел и подумал: «А ведь жизнь — это хорошо.»

Алина смотрела на него влюблённым взглядом:

— Ты добрый. Ты хочешь делать людей счастливее своим кино.

— Может быть, — Володя пожал плечами.

Они допили лимонад, доели печенье. Володя расплатился, оставив женщине чаевые, за что та благословила его, и они пошли дальше, держась за руки.

Москва жила своей вечерней жизнью. По улицам прогуливались пары — фронтовики с жёнами и невестами, старики с палочками, женщины с детьми. Играли дети, гоняя мяч во дворах. Где-то пели — застольная песня лилась из открытого окна. Пахло сиренью и липой, жареным луком и щами, пылью и речной свежестью.