Он выпрямился, вытер лицо и пошёл в свою комнату. На столе лежала записка — мелким почерком, старательным:
«Володенька, завтра к 10 утра на студию. Не опоздай. Целую, мама».
Владимир улыбнулся, аккуратно сложил записку и убрал в военный билет.
Завтра, похоже, начинается его настоящая жизнь.
Режиссёра.
Владимир вышел на улицу после обеда, когда солнце стояло высоко и грело по-летнему. Мать отпустила его, напутствовав: «Погуляй, привыкай к мирной жизни».
Он спустился по скрипучей деревянной лестнице, толкнул тяжёлую парадную дверь и замер на пороге.
Май. Москва. 1945-й год.
Запахи накрыли первыми — сирень из палисадника напротив, свежий хлеб из булочной через дом, угольный дым из труб, пыль от брусчатки. Никакого бензина, выхлопов, асфальта. Чисто. По-весеннему.
Владимир глубоко вдохнул и лёгкие будто расправились после долгого сна.
По улице шли люди — неспешно, по-праздничному. Женщины в светлых платьях и платках, мужчины в гимнастёрках и штатских пиджаках, дети с деревянными игрушками. Кто-то нёс авоськи с продуктами, кто-то просто гулял, подставляя лицо солнцу.
— Покупайте газету! Свежую «Правду»! — выкрикивал мальчишка-газетчик на углу.
Владимир подошёл, взял газету, сунул мятую трёшку. Мальчишка кивнул, привычно сдал сдачу медяками.
«Правда», 28 мая 1945 года. Крупными буквами: «Восстановление народного хозяйства — первоочередная задача!» Ниже — про демобилизацию, про планы по строительству, про международное положение. Фотография — рабочие на заводе, улыбаются, держат знамя.
Владимир медленно свернул газету, оглянулся.
У подъезда напротив старик на лавочке читал ту же «Правду», водя пальцем по строчкам. Рядом соседка развешивала бельё во дворе — простыни хлопали на ветру, как флаги. Из открытого окна второго этажа лился женский голос — пела под патефон: «Синий платочек, алый платочек…»
Трамвай простучал по рельсам — старый, довоенный, с деревянными скамейками внутри. В окне мелькнуло лицо кондукторши в форменной фуражке.
Никаких машин. Никаких светофоров. Никакой рекламы на стенах — только плакаты: «За Родину! За Сталина!», «Все силы на восстановление!»
Владимир медленно пошёл по улице.
Мимо булочной — в открытую дверь пахло ржаным хлебом и кислым тестом. Очередь у прилавка, женщины с карточками в руках, спокойно переговариваются. Продавщица в белом фартуке отрезает кусок хлеба, взвешивает на старых весах.
Мимо парикмахерской — в витрине фотографии причёсок, вывеска «Стрижка — 3 рубля». Внутри мужик в кресле, мастер орудует ножницами, говорит что-то, оба смеются.
Мимо книжного магазина — стеллажи с потрёпанными томами, стопки газет на полу. Девушка у прилавка читает Пушкина, подперев щёку рукой.
Всё медленно. Неспешно. Будто время текло иначе — без суеты, без дедлайнов, без вечного «быстрее-быстрее-быстрее».
Владимир остановился у сквера. На лавочках сидели матери с колясками, старики играли в домино. Дети гоняли голубей, визжали от восторга. В центре — фонтан, ещё не работающий, но вокруг цвели клумбы — красные тюльпаны.
На соседней лавочке мужчина лет сорока читал газету вслух жене:
— … «началось восстановление Сталинградского тракторного завода»… Слышь, Нюр, может, и нас скоро на работу позовут?
— Позовут-позовут, — она качала коляску, улыбалась. — Главное, что война кончилась.
— Вот-вот. Кончилась…
Владимир присел на свободный край лавки, развернул газету. Не читал — просто смотрел на шрифт, на бумагу, чуть желтоватую, шершавую. Дата в углу: 28 мая 1945.
Восемьдесят лет до съёмочной площадки, где его убили.
«Там» больше не существует. Того мира нет. Альберта Вяземского — нет.
Есть только это. Май сорок пятого. Москва после войны. Люди, которые хотят жить. Строить. Верить.
Владимир откинулся на спинку лавки, закрыл глаза и подставил лицо солнцу.
Тепло. Запах сирени. Смех детей. Стук колёс трамвая. Голуби воркуют. Где-то играет гармошка.
Никакой спешки. Никаких дедлайнов. Никаких заказчиков с пистолетами. Никакого «Альбертик, давай быстрее».
Здесь его зовут Владимир Игоревич. Здесь у него есть мать. Дом. И завтра — студия. Мосфильм. Его первый фильм.
Владимир открыл глаза, посмотрел на небо — синее, чистое, без самолётных следов. Где-то высоко кружил ястреб.
— Хорошая погода, правда? — обратился к нему сосед по лавке, мужчина с газетой.
— Хорошая, — Владимир улыбнулся. — Очень хорошая.
— После зимы особенно ценится. А после войны — тем более.
— Да. Тем более.
Мужчина кивнул, вернулся к газете. Его жена тихонько напевала колыбельную. Дети смеялись у фонтана. Старики поругивались из-за домино.
Жизнь. Простая. Тёплая. Настоящая.
Владимир встал, свернул газету, засунул в карман гимнастёрки. Походил ещё немного по скверу, посмотрел на клумбы, на голубей, на людей. Потом медленно пошёл обратно — домой. К матери, которая обещала приготовить борщ.
По дороге миновал афишную тумбу — с объявлением о концерте в парке культуры, киносеанс «Иван Грозный» Эйзенштейна, набор в драмкружок.
Владимир остановился, прочитал. Эйзенштейн. Великий режиссёр. Сейчас, в сорок пятом, ещё жив. Работает. Можно встретить. Поговорить.
Сердце ёкнуло от внезапного осознания: он живёт в одно время с Эйзенштейном. С Довженко. С Пудовкиным. С теми, о ком в его прошлой жизни читали в учебниках.
И он — почти режиссёр. Молодой. У него впереди вся жизнь.
Владимир улыбнулся, качнул головой и пошёл дальше.
Вечерело. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая крыши домов в золотистый. Женщины звали детей домой. Где-то зазвучал радиорепродуктор — вальс, лёгкий, летящий.
Владимир поднялся на крыльцо, толкнул дверь. В коридоре пахло борщом. Мать выглянула из кухни:
— А вот и ты! Как погулял?
— Хорошо, — сказал он и понял, что говорит правду. — Очень хорошо.
— Ну и славно. Иди, руки мой, ужинать будем.
Он прошёл в свою комнату, остановился у окна. Внизу во дворе мальчишки ещё гоняли мяч. Сосед выносил табурет, садился курить махорку. Сумерки сгущались медленно, по-летнему.
