Дальше снимали сцену, где Петя приходит в почту вечером. Николай заходил — уставший, измотанный целым днём поисков. Голос охрипший, плечи поникшие.

— Здравствуйте… Простите, я знаю, что уже спрашивал утром. Но может быть… может быть, вы всё-таки вспомните? Девушка, почтальон, молодая, в голубом платке…

Начальница — её снова играла настоящая почтовая работница, которая согласилась приехать на студию — смотрела на него уже не с раздражением, а с сочувствием:

— Слушай, парень. Я бы рада помочь. Но я правда не знаю, кого ты ищешь. У нас три молодые почтальонши. Все в платках ходят. Может, в другом отделении попробуешь?

Николай кивнул обречённо:

— Попробую. Спасибо.

Он вышел, и в спине его читалась такая усталость и безнадёжность, что Володя понял — дубль идеальный.

— Стоп! Принято! Николай Фёдорович, вы мастер!

К обеду сняли все сцены в почтовом отделении. Сделали перерыв — ели всё те же бутерброды и пили чай из термоса. Дождь за окном не стихал, барабанил по крыше павильона.

— Хорошо, что павильон есть, — заметил Лёха. — А то сидели бы сейчас и скучали.

— Вот именно, — Володя кивнул. — Иван Кузьмич, как там с трамваем?

— Почти готово. Ещё минут двадцать — и можем снимать.

После обеда декорация почты была разобрана, и на её месте появился интерьер трамвая. Два ряда сидений, поручни, окна из фанеры с нарисованными видами улиц.

— Иван Кузьмич, это же гениально! — восхитился Володя. — Как настоящий трамвай!

— Да ладно, — декоратор смущённо почесал затылок. — Просто старые сиденья приспособил. У нас на студии всё хранится.

Сцена в трамвае была короткая — Петя едет, смотрит в окно. Вдруг видит девушку на остановке — в голубом платке. Вскакивает, рвётся к выходу, но трамвай уже уехал. Петя смотрит в заднее окно — девушка удаляется. Оказывается, это была не Катя.

Снимали с нескольких точек. Камера внутри трамвая, снимает Петю. Потом камера за окном, снимает его лицо через стекло. Потом вид из заднего окна — девушка остаётся позади.

Ковалёв работал как часовой механизм — переставлял камеру, настраивал свет, проверял кадр:

— Владимир Игоревич, смотрите. Вот здесь, если софит чуть сдвинуть, на лице Николая Фёдоровича будет светотень — драматичнее получится.

— Давайте попробуем.

Переставили софит. Сняли дубль. Действительно, светотень добавила глубины — лицо Пети стало более выразительным, отчаяние читалось сильнее.

— Отлично! Ковалёв, у вас глаз алмаз!

Оператор усмехнулся:

— Тридцать лет в профессии. Кое-что да умею.

К четырём часам сняли все трамвайные сцены. Володя посмотрел в окно — дождь чуть ослаб, но всё ещё шёл. Снимать на улице было нельзя.

— Что ещё можем снять? — он пролистывал сценарий. — Есть! Сцена в комнате Пети. Он возвращается домой после безуспешного дня поисков, сидит у окна, смотрит на дождь, думает о Кате.

— Но у нас нет декорации комнаты, — заметил Иван Кузьмич.

— А она и не нужна, — Володя улыбнулся. — Нам нужно только окно, стул и немного стены. Можете сделать?

— За полчаса сделаю.

Пока Иван Кузьмич с помощниками строили минималистичную декорацию, Володя объяснял Николаю сцену:

— Петя сидит у окна. За окном дождь. Он устал, измучен, потерял надежду. Кажется, что никогда не найдёт её. Город огромный, а он один. Сцена без слов, только музыка будет. Просто сидите, смотрите в окно, думайте о ней. Понимаете?

— Понимаю. Просто быть, не играть.

— Точно.

Декорация была готова — простая стена, окно, за которым Иван Кузьмич повесил кусок прозрачной плёнки и лил на неё воду из лейки, имитируя дождь. Стул у окна. На подоконнике старая лампа.

Ковалёв выставил свет так, чтобы лицо Пети было освещено мягко, а за окном темнело. Получалось настроение — одинокий человек у окна в дождливый вечер.

— Мотор!

Николай сидел у окна. Смотрел на струи воды, стекающие по стеклу. Лицо задумчивое, усталое. Он поднёс руку к стеклу, провёл пальцами, словно пытаясь дотронуться до дождя. Потом опустил голову на руки.

Володя смотрел через плечо Ковалёва. Кадр был пронзительным — одиночество, тоска, безнадёжность. И в то же время — упрямая надежда. Петя не сдался. Он найдёт её. Обязательно найдёт.

— Стоп. Это шедевр, — прошептал Володя.

Ковалёв кивнул:

— Соглашусь. Этот кадр останется в памяти.

Сняли ещё один дубль. Потом Володя посмотрел на часы — половина пятого.

— Что ещё успеем?

Катя подняла голову от блокнота:

— Владимир Игоревич, у нас есть сцена, где Катя дома штопает форму. Тоже интерьерная. Можем снять.

— Точно! Давайте. Иван Кузьмич, можете быстро сделать угол комнаты? Стол, стул, лампа?

— Могу.

Пока декорацию перестраивали, Зина репетировала. Села за стол, взяла в руки иголку, нитку, кусок ткани. Володя наблюдал:

— Зина, ты умеешь штопать?

— Конечно. Я всю войну штопала — и себе, и соседям. У меня руки сами помнят.

— Отлично. Значит, всё естественно получится.

Декорация была готова. Простой стол, стул, керосиновая лампа, дающая тёплый свет. Зина села, положила перед собой синее платье почтальона с дыркой на локте. Взяла иголку, нитку.

— Сцена такая, — объяснял Володя. — Катя дома, вечер, штопает форму. Она устала, но работа есть работа — форма должна быть в порядке. Штопает и думает. О чём? О том парне, что сегодня встретился. О том, как он на неё посмотрел. О том, что она, может быть, не совсем одна в этом мире.

Зина кивала.

— Мотор!

Зина штопала. Руки двигались сами — вдеть нитку, мелкие стежки, туда-сюда. Лицо сосредоточенное, но в глазах — отсутствующий взгляд. Она думает о чём-то своём. Вдруг остановилась, замерла. Улыбнулась еле заметно, словно вспомнила что-то приятное. Потом встряхнула головой, вернулась к штопке.

— Стоп. Принято, — Володя был доволен. — Зина, ты молодец.

К шести вечера закончили. Дождь за окном наконец начал стихать, но снимать на улице было уже поздно — темнело.

Володя собрал всех в центре павильона: