— Мотор!

Старик заиграл. Гармонь запела — протяжно, грустно. Николай сидел, опустив голову, слушал. Потом начал подпевать — тихо, почти шёпотом:

*'Гори, гори, моя звезда,*

*Звезда любви приветная,*

*Ты у меня одна заветная,*

*Другой не будет никогда…'*

Голос дрожал. Володя видел — Николай вспоминал. Вспоминал фронт, товарищей, тех, кто не вернулся. Вспоминал и пел.

На втором куплете голос окреп, стал увереннее. Но в глазах стояли слёзы. Старик играл, не глядя на него, но Володя чувствовал — между ними возникла связь. Два человека, прошедшие войну, сидят на скамейке и поют о потерянной звезде, о надежде, о любви.

Когда песня закончилась, на площадке стояла тишина. Катя плакала, вытирая слёзы рукавом. Лёха отвернулся. Ковалёв сморгнул влагу.

— Стоп, — прошептал Володя. — Это было… Боже, это было невероятно.

Николай сидел, уронив голову на руки. Старик положил гармонь на колени, смотрел куда-то вдаль.

— Извините, — Николай поднял голову, вытер глаза. — Я не хотел… Просто вспомнилось.

— Не извиняйтесь, — Володя подошёл, положил руку на плечо. — Это и нужно было. Это правда. Спасибо вам. И вам, дедушка.

Старик кивнул:

— Я тоже вспоминал. Гражданскую, двадцатый год. Мы тогда тоже пели эту песню. У костра, в окопах. Многих нет. А песня осталась.

Володя дал всем пять минут передохнуть. Сам отошёл в сторону, достал платок, вытер глаза. Слишком сильно. Слишком пронзительно. Это не просто кадр — это документ эпохи, свидетельство.

— Ещё дубль? — спросил Ковалёв.

— Нет, — Володя покачал головой. — Не надо. Это невозможно повторить. Один дубль — и достаточно.

Дальше снимали быстрее. Сцена, как Петя бегает по городу, спрашивает прохожих, заглядывает в трамваи. Эти кадры были лёгкие, почти комедийные. Николай импровизировал — то спотыкался, то чуть не сбивал старушку, то путался в словах. Володя давал ему свободу, и это работало.

К двум часам дня сняли уже половину запланированного. Сделали перерыв на обед — прямо на улице, сидя на скамейках. Вера Дмитриевна привезла термос с чаем и бутерброды. Все ели молча, устало, но довольно.

— Как думаете, успеем сегодня всё? — спросил Ковалёв.

— Успеем, — Володя посмотрел на список. — Осталось ещё несколько сцен поисков и финальная сцена в парке. Финальную, правда, оставим на другой день — оркестр только завтра сможет.

— Тогда точно успеем.

После обеда продолжили. Снимали на разных улицах — Петя заглядывает в магазин, Петя бежит за трамваем, Петя спрашивает у милиционера. Каждую сцену делали по два-три дубля, не больше. Время поджимало, плёнка была на вес золота.

К пяти вечера команда выдыхалась. Жара спала, появилась вечерняя прохлада. Володя посмотрел на уставшие лица:

— Друзья, ещё одна сцена. Последняя на сегодня. Петя сидит на лавочке у пруда, смотрит на воду, думает. Это тихая сцена, созерцательная. Николай Фёдорович, вы сможете?

— Смогу, — Николай кивнул, хоть и выглядел измотанным.

Приехали к Чистым прудам. Солнце клонилось к закату, золотило воду. Ковалёв поставил камеру на берегу. Николай сел на лавочку, смотрел на пруд.

— Мотор!

Николай сидел неподвижно. Смотрел на воду, на уток, плавающих у берега. Лицо усталое, задумчивое. В глазах — растерянность, одиночество, но и надежда. Где-то там, в этом огромном городе, есть она. Девушка с голубым платком. И он найдёт её.

— Стоп. Принято.

Володя подошёл к Ковалёву:

— Как картинка?

— Красивая. Свет золотой, вода блестит. Будет хорошо смотреться.

— Отлично. На сегодня всё! — Володя повернулся к команде. — Друзья, вы молодцы! Мы сняли огромный кусок. Я горжусь вами. Завтра продолжим — финальная сцена с оркестром. А сегодня — всем домой, отдыхать.

Обратно ехали молча. Все устали — приятной, глубокой усталостью. Володя смотрел в окно и прокручивал в голове отснятое. Встреча — отлично. Почтовое отделение — хорошо. Сцена с гармонистом — шедевр. Поиски — живо, динамично.

Они сделали это. Первый съёмочный день и успех.

На студии разгружались быстро. Ковалёв бережно упаковывал камеру, Лёха сматывал провода. Катя считала отснятые метры плёнки:

— Владимир Игоревич, мы потратили восемьсот метров. Это чуть меньше плана. Вы очень экономно снимаете.

— Плёнка дорогая. Нельзя транжирить. Зато каждый дубль — качественный.

Зина и Николай переоделись обратно в свою одежду. Зина выглядела счастливой, хоть и уставшей:

— Владимир Игоревич, а когда мы увидим отснятое?

— Через несколько дней. Плёнку нужно проявить, просмотреть. Потом вместе посмотрим.

— Я так жду! Хочу увидеть, как это выглядит на экране.

Все расходились. Володя остался последним, запирал павильон. Борис Петрович вышел из административного корпуса, подошёл:

— Ну как? Первый день?

— Отлично. Мы сняли почти всё, что планировали. Актёры молодцы, команда работает как часы.

— Я знал, что у вас получится, — директор закурил. — Идите домой, Владимир Игоревич. Отдыхайте. Завтра новый день.

Володя вышел со студии в половине восьмого. Солнце уже село, небо темнело. Он шёл к трамваю и думал о том, что день был хорошим. Очень хорошим.

Они снимают кино. Настоящее кино. И оно получается живым, искренним, правдивым.

В трамвае он закрыл глаза, прислонился к окну. Тело ныло от усталости, но душа пела. Володя понял — вот оно. То самое чувство, ради которого стоит жить. Творчество. Созидание. Когда ты создаёшь что-то прекрасное вместе с людьми, которые тебе верят.

Он вышел на своей остановке, дошёл до дома. Поднялся по лестнице. Мать встретила его на пороге:

— Ну как, сынок? Получилось?

— Получилось, мам, — Володя обнял её. — Очень хорошо получилось.

— Вот и славно. Садись, я тебе ужин подогрею.

Володя сидел на кухне, ел борщ и рассказывал матери о съёмках. Она слушала, кивала, улыбалась. Пётр Иванович зашёл на минутку, расспросил, как дела. Клавдия высунулась, поздравила.

После ужина Володя лёг в постель. Хотел уснуть сразу, но не получалось — в голове крутились кадры, сцены, планы на завтра.

Завтра финальная сцена. Танцплощадка, оркестр, вальс. Самая красивая, самая важная сцена фильма.