Яр негромко рассмеялся.

‒ А не жалко тебе будет дом, родителей оставить?

Рада хотела было возразить, что нет не жалко и осеклась. Отец... Зорька... Неужели сможет бросить их тут, оставить, отправиться куда глаза глядят? Не сможет, нет. Мечта о походе за новыми землями на глазах рассыпалась, как горох из опрокинутого туеса.

Яр понял, вздохнул, скорее облегченно, чем разочарованно. Все, что он сказал ‒ правда, да не вся. Не только холод и голод путников по неизвестным местам поджидают. Еще не известно, как пришлых местное население примет, могут и на вилы поднять, да мало ли опасностей впереди ждет. Парням его и то боязно, а если он девку с собой потащит, совсем худо будет. Да и как ее тащить-то? Замуж ведь не просится, сам он тоже не готов сватов засылать ‒ да и смешно было бы в его случае.

Они уже довольно далеко отошли от общего гуляния, костры, люди виделись маленькими, звуки веселья долетали отдельными взрывами смеха, обрывки песни: «...темная ночь... где твоя дочь...» Яр взял Раду за руку, привлек к себе, вдохнул запах волос, отдающих душицей и клевером, она не отодвинулась, стояла и дышала ему в грудь, сопела. Плачет, понял он, и сердце вдруг стало большим, огромным, так и бы вобрал в него всю эту ночь с кострами, песнями, звездами и с ней ‒ зеленоглазой охотницей. Потому что не повторится больше это чудо, не держать ему ее в объятиях, не целовать...

Не успев даже понять, что делает и зачем, он склонился еще ниже и поцеловал: раз, другой, а когда она робко ответила и потянулась к нему, дал волю рукам и губам. Тискал, мял ее, целовал нос, мокрые глаза, шею, маленькие ушки, что прятались под тугими завитками волос. Да и она гладила его за плечи, теребила волосы, стискивала так, что больно и томно делалось не только в голове. Вдруг она отодвинулась от него, уперлась ему в грудь вытянутыми руками.

‒ Стой!

Приказ, отданный каким-то нездешним глухим голосом, отрезвил Яра. Он тяжело дышал, она тоже. В приоткрытом рту белели жемчужинки зубов, глаза блестели огнем, как у зверя лесного в ночи.

‒ Ну и иди тогда, нечего мне тут, ‒ она медленно убрала руки. ‒ Прав ты, не по дороге нам. Ищи свои земли с соболями да куницами, про меня забудь. И я забуду.

Схватить бы ее, да уволочь, мелькнула у него мысль. И наверное, эту мысль она прочитала в его глазах, прищурилась. Яр не двинулся, слова не сказал, когда она сделала шаг назад, другой, повернулась и кинулась бежать туда, где в небо возносились языки пламени и снопы искр, что стремились достичь своих небесных звездных сестриц.

Ноги несли ее по траве, пятки вбивали мелкие камешки в землю, не чувствуя боли. Как же горько, как сладко, как необычно! Никогда она не чувствовала себя такой легкой и тяжелой одновременно. Думаешь, подхватит сейчас ветер под белые руки и понесет былинкой сухой, а потом сбросит прямо под землю в глубь на два аршина. Рада остановилась лишь добежав до воды. Уперлась руками в колени, подышала. Губы горели, щеки пылали, все тело словно угольями обсыпало. Она подобрала подол рубахи и зашла в воду, омыла лицо. Стало чуть легче.

Только что Яр отказался от нее, это больно ранило, но зато у нее останутся эти мгновения нежности и страсти, с которой он держал ее в руках. От одной мысли об этом ее начинало трясти. Неужели он уйдет, уйдет и не вспомнит о ней, наверное? В чужих краях девки небось тоже имеются. Пока бежала от него, от его губ и рук, все надеялась, что догонит, вернет, скажет что-то... Каких слов ждала ‒ и сама не могла представить. Каких-то. Рада тряхнула головой, снова умылась. Вышла на берег, посмотрела туда, где веселится народ. Да какое ей дело до лесного бродяги? Подумаешь, губы нежные и руки горячие. Да она себе таких два десятка найдет!

Рада побежала к кострам, схватила по пути какого-то парня за руку, потянула за собой. Он и не думал отказываться. Разбежались, прыгнули. Как ни держал крепко парень ее руку, а все одно не удержал. Разжались пальцы, будто сами собой. Рада отбежала, смеясь. Эх, ты! Упустил свое счастье! Тут уже кто-то следующий подхватил ее за руку, закружил, завертел, она и не видела кто. Один, второй, третий тянули ее, каждый к себе, она ловко уворачивалась, убегала, дразнясь и сталкиваясь с другими девушками, которые так же хохотали, прыгали, раззадоривали парней. Рада вдруг встала, руки к груди прижала, всмотрелась: Зорька сидела чуть поодаль костров, да не одна. Да не просто сидела, а целовалась. У Рады от изумления рот открылся. Ай, да сестрица! Кто-то позвал Зорькиного молодца, он поспешно ушел, куда-то вверх по склону. Зо́ря осталась сидеть и все смотрела ему вслед.

Рада пошла к ней, Зо́ря увидела, вскочила.

‒ Ты где была?

В ответ Рада просто кивнула в сторону.

‒ К кузнецким ходила, а ты тут время зря не теряла. Что за молодец тебя обнимал-целовал?

Глаза у Зо́ри вспыхнули.

‒ Помнишь реку? Парня, что тонул? Так вот он!

‒ Да ну! А ты и поверила?

‒ Так у него варежка моя, он ее забрал. Говорит, оберегом ему стала.

Рада лишь губы поджала. Зорька доверчивая, ее обмануть ‒ что у ребенка блин из рта вынуть.

‒ Понятно. Тот самый ящером укушенный, что ли? Что хотел от тебя?

‒ Обещание исполнить. Помнишь, говорила, он жениться обещал?

‒ Ну, обещал, если не путаешь. И что, вот так за первого встречного пойдешь?

‒ Чего это за первого встречного? По нему видно, что не просто кмет какой...

‒ Да кто бы ни был. Поманил, ты и рада бежать... ‒ фыркнула Рада. ‒ Совсем гордости нет?

‒ Да ты завидуешь просто! ‒ Зо́ря вскинула на нее глаза, всмотрелась внимательно. ‒ Тебя-то никто замуж не позвал, вот ты и злобишься. И не позовет!

Рада посмотрела на Зо́рю с укором, но та уже распалилась:

‒ Матушка вот говорит, что ты порченная, тебе только леший в пару. Так и просидишь до седых волос у печки. А я замуж пойду. Жених мой роду знатного будет, такого тебе вовек не сыскать. ‒ От избытка чувств она топала ногой, кулаки сжимала

Слышать от нее такое Раде не приходилось, всегда они друг за дружку стояли, а теперь вот как значит: матушка ей говорила, и Зорька на ум прихватывала, теперь вот и выдала все свои мысли тайные.

‒ Конечно, завидую, ‒ согласилась она, ‒ как не позавидовать. ‒ Она подняла указательный палец левой руки, показала Зорьке. Она должна понять этот жест, этим пальцем они кровь свою мешали. ‒ Нет больше у нас кровного родства, пусть та кровь, что во мне ‒ твоя, а в тебе ‒ моя в землю уйдет, сгинет, пропадет. Тьфу! ‒ Она сплюнула на землю, прямо Зо́ре под ноги и пошла в темноту.

Зо́ря стояла, прикрыв рот руками. Что с ней, что она только что наговорила? Да кому? Раде, сестрице названной, той, что всегда помочь готова и с которой столько лет секреты друг другу поверяли? Навий морок не иначе. Купальский огонь очищает, он же все тайное явным делает. Неужели материны слова за столько лет Зо́ре в душу залезли, теперь вот выползли змеями подколодными? Все в голове у нее перемешалось. Сначала Ратимир объявился, выскочил, как печной дух из приоткрытой дверцы, смутил, растревожил. Потом Рада на нее с упреками накинулась. С чего она так про Ратимира? Она же ничего не знает, но как узнает... Зо́ря беспомощно оглянулась, Рады уже не видать. Как оправдаться, да и захочет ли слушать? Ой, беда...

Собственные губы казались грязными, злые слова испачкали их, надо бы смыть. Она побрела к воде, что масляно блестела под луной и еле слышно вздыхала, накатываясь на берег.

***

За городской стеной, что с левого берега, что с правого, некогда густой лес давно вырубили. До ближайшего леса идти версты три. Если на правом более крутом берегу стоять, то видно, как качается зеленая грива безбрежным морем на много, много верст. Оттого и Кологрив, что кольцо его гривами лесов окружили.

Праздник проходил на левом более пологом берегу, но и тут взгорочек имелся, где оставили нетронутой березовую рощу. Сюда девушки бегали весну закликать, здесь ветви лентами украшали, дары берегиням приносили, а в иное время парни с девками миловаться ходили. Рада добежала до рощицы, обняла ближайшую березку, прижалась щекой, как к матери, которую не видела и никогда не увидит. Не знать ей своих чуров-пращуров, не передать их детям своим. Может, и не будет у нее детей, тогда и печалиться не о чем. Живут же бабы бездетные как-то. Вот Леденица, например. Рада шмыгнула носом. Она тоже уйдет в лес, построит там жилье и будет жить сама по себе. Нет, сначала пусть Леденица ее научит всему, как вот Елага хотела, да не успела. Тогда она сама в Навь научится ходить и все-все про свой род узнает. От этой мысли ее бросило в жар. Как она забыла-то? Леденица сказала, мол рано еще ей с Елагой встречаться, а сейчас-то можно, наверное. Да ведь и знает теперь Рада, как Елагу найти. Может, и не получится у нее, так ведь попытаться можно. Если не в эту ночь, то когда?