Она отошла в рощу подальше, чтоб, если пойдет кто мимо, не разглядел ее, уселась под одной из березок, сложив руки на коленях, закрыла глаза, стараясь не слушать праздничный шум, отрешиться от всего. Задуманное слегка пугало, но нет у нее другого способа узнать хоть что-то о себе, понять кто она и для чего на свет родилась.

Представляла Рада, что идет к Бронь-горе, через лес, через бурелом, совсем как тогда, шесть лет назад, думала, вот-вот увидит то самое место, где подъем на гору, но не то что тропинки, и самой-то горы перед внутренним взором не появлялось. Может, дело в том, что нет у нее того отвара? Какая же она самоуверенная, решила, что сможет сама, без чар и отваров дорогу найти? Вот бы посмеялась Леденица, если б узнала такое. А Елага, чтоб сделала ‒ тоже бы смеялась? Елага... так и не сказала ей прощальных слов.

‒ Прости, бабушка Елага, ‒ обратилась к ней мысленно Рада. ‒ Не дали нам проститься. Но помню я тебя, не забуду никогда. Хоть и далеко твоя жальница, все равно на Вешние и Осенние Деды поминальную страву тебе ставлю. Где б ты ни была, надеюсь, помнишь меня.

‒ Помню... ‒ прозвучал еле слышный далекий голос у нее в голове. ‒ Помню... Жду тебя, девонька, давно жду.

От неожиданности Рада даже подумать не успела, о чем говорит голос, может, смерть ей скорая грозит, вот и ждет не дождется.

‒ Бабушка Елага, ты ли?

‒ Жду тебя, девонька, ‒ снова прошелестел голос, но уже как поближе.

‒ Как мне попасть к тебе? Как добраться? Сама не могу, не получается.

‒ Посмотри на меня, ‒ попросил голос, а может, приказал.

Рада открыла глаза. У березы напротив стояла женщина, маленькая, сгорбленная, закутанная в темное, лица не видать под низко надвинутым платом. Хоть давно дело было, но Рада узнала фигуру Елаги, или показалось, что узнала. Женщина у дерева протянула руку и поманила к себе. Рада встала, пошла, но как дошла до березы, так Елаги там уже не оказалось, а появилась она чуть далее и снова рукой ‒ иди, мол, сюда. Рада побежала, но снова не догнала, ускользала Елага, но далеко не уходила. Так и шли. Вот лес начался, тот самый: темная чащоба с буреломом. Рада все спешила, лезла, отдирала от распущенных волос ветки, подол от коряг отцепляла и все шла, не упуская из вида Елагу, которая мелькала тут и там, но неизменно впереди.

Лес расступился, и Рада наконец увидела холм. Бронь-гора! Елага пропала, ничего не сказав на прощание, думать и обижаться было некогда. Рада подошла к подножию, ожидая увидеть колючие заросли. Они все также густо росли и попытались остановить ее, но она легко преодолела эту преграду. На вершине все было, как в тот раз: камни, колоды, ямка в центре. Рада встала на место, глубоко вздохнула, лезть туда одной страшно, но не отступать же, когда проделан такой путь.

‒ Пусти меня, Бронь-гора, ‒ шепнула она, ‒ надо мне.

Гора послушалась: земля под ногами стала мягкая, будто кисель овсяный. Раду потащило вниз, даже вкручиваться не пришлось. Снова проходили мимо нее корни, камни, кости, и снова ей не было времени разглядывать чьи. Опустилась на землю, встала. Огляделась. Позвала:

‒ Сестричка, здесь ли? Пришла я, и ты приходи.

Волчица появилась, подбежала, села, язык высунула, задышала часто-часто. Под руку голову сунула. Рада провела по шерсти, почесала за ухом. Волчица склонила голову набок, смотрела на нее, изучала.

‒ Узнала меня? Серенькая?

Волчица оскалилась, не грозно, в как будто улыбнуться хотела. Легла у ног, морду на ногу положила. Рада присела, гладила, чесала, говорила ласковые слова.

‒ Давно не виделись мы. Почему не приходишь больше? Думаешь, раз я выросла, так не нужна мне?

Волчица перевернулась на спину, поелозила по траве, вскочила, на реку, что за деревьями текла, уставилась. Рада сделала шаг, волчица дорогу перекрыла, не хотела пускать.

‒ Надо мне туда, серенькая, очень надо. Идем со мной. Все равно же пойду.

Волчица вздохнула совсем по-человечески и отступила, следом пошла.

Лодки у берега не было, Рада чуть подумала. Это место не Явь, тут свои правила. Мысленно представила, что у берега лодка стоит, пригляделась, так и есть, в камышах нос торчит. То была не та лодка, на которой они с Леденицей в прошлый раз плыли, а долбленка ‒ челн из толстого ствола выдолбленный. Весла не было. Рада, досадуя на себя, представила весло. Глядь, и оно в камышах торчит, длинное, с одной лопастью. Она залезла, волчица, помедлив, тоже запрыгнула.

Лодка плавно покачивалась, шла по воде вертляво, так и норовила в бок прыснуть. Рада веслом не сразу приспособилась управляться, гребла потихоньку. Тени скользили мимо бортов, Рада вглядывалась, но не сильно. Не за тем пришла. Нужна была ей всего одна тень. Узнает ли она ее? Надеялась, что да. Выгребла на середину. Куда плыть? Нет ни солнца, ни звезд. Ни конца, ни края.

‒ Елага, ‒ позвала Рада, ‒ бабушка! Пришла я. Покажись.

Под водой булькнуло, пузыри пошли, круги разбежались. Вспучился на реке водяной горб, открылись в нем глаза, слепые, белесые. Волчица глухо заворчала, шерсть на загривке встопорщила. Горб рос, обтекал водой, открывая человеческую фигуру. Рада уже узнавала лицо Елаги. Страшное то было лицо, вроде и человеческое, а вроде и нездешнее, чужое.

‒ Пришла, ‒ прошепелявила Елага. ‒ Забери меня, дитя. Посади в лодку.

‒ Пришла я за ответами. Ты мне сказать что-то хотела.

‒ Хотела. Посади в лодку. Все расскажу.

Волчица пыталась помешать, но Рада уже взяла бесплотную тень и легко перекинула в лодку. Елага примостилась на дне, за борта ручками-лапками держалась, может, боялась выпасть из неустойчивой лодочки.

‒ На тот берег меня отвези, там все скажу, как есть.

Берег уже виднелся, Рада орудовала веслом, стараясь не думать, что такого может сказать Елага.

‒ Высади меня на берег, ‒ попросила старуха.

Рада взяла ее за руку, руки в руке не ощущая. Елага встала на ноги, на землю с нее текли серые потоки. Рада даже решила, что она сейчас вся истечет, истает. Елага обернулась, улыбнулась беззубым ртом.

‒ Выросла, значит, не пропала. Дай-ка руку, дитя.

Рада протянула руку. Елага схватила ее, стиснула, не сильно, но с каждым мгновением призрачная плоть обретала твердость, кривые старушечьи пальцы сжимали запястье.

‒ Долго ж я ждала. Долго. Знала, что найдешь ты путь в Навь. На роду тебе это написано, суденицами спрядено. Путь мой долгий был, не всегда светлая волшба помочь может, если жизнь всего рода на одной ниточке висит, обратишься и к темным силам. А темное, хоть и страшное, зато сильное, много пользы принести может. Так я думала, к черной ворожбе склоняясь. Помогала девкам и женкам нежеланный приплод травить, присуху делать, да всякое, иной раз и на смерть ворожила. Прокляла сама себя, да надеялась, что сумею перед смертью проклятье другому передать.

Рада слушала и не понимала. Что такое Елага бормочет? Передать проклятье? Она дернула руку из ее пальцев, но Елага держала крепко.

‒ Ты Навью помечена, тебе не страшно, а мне в темную Навь, где вечный мрак и холод не хочется. Коли возьмешь на себя мое, я в светлую Навь уйду. Тебе же за то сила моя перейдет, знания, все получишь. Все...

Елага шептала и все больше и больше притягивала Раду к себе, как та ни пыталась вырваться. Тело Елаги колыхалось студенистой массой. Поняла Рада, что старуха сейчас просто обволочет ее всем своим телом, растворится в ней, и стало ей страшно. Не хотела она такой судьбы, не затем пришла.

‒ Бабушка Елага, ‒ взмолилась она, ‒ ты ж меня любила, зачем погубить хочешь? Я же тебя всегда добром поминала, требы в огонь кидала, винилась, что не смогла проститься с тобой.

‒ Знаю, знаю, ‒ шепелявила старуха, ‒ потому и не ушла сразу в Навьи поля, а в Забыть-реке тебя дожидалась. За это отплачу, отвечу на вопросы, ты ж за ответами пришла? Так спрашивай. И не страшись, сила моя к тебе перейдет, будешь чары творить, люди боятся тебя будут, никто тронуть не посмеет.

Рада на миг замерла. Вопросов-то у нее много, какой важнее? Больно резануло, вспомнились слова Зорькины обидные, но и понимание пришло, что вина тут не ее даже, а того зла, что в ней сидит.