______________________________

*Волошка ‒ василек

**Мыто ‒ пошлина

***Кресень ‒ июнь

После ухода Зо́ри, Рада прибралась в избе, проверила варево и оставила томиться в печи. Почистила нож, прошлась тряпицей, смазала салом и насухо вытерла. Прибрала его вместе с луком на чердак, где хранились веники и стоял духмяный запах березы и дуба.

В углу избы стояла прялка с позабытой куделью. Рада скривилась, опять идти на повечерницы, прясть, стирая пальцы. Обычно она брала плетение. Хорошие у нее пояски выходили, красивые, с разными узорами, и дарила она их охотно, не жалея. Зо́ря все пеняла ей, что так она приданого не наберет к поре сватовства. Ох уж это приданое!

Рада откинула крышку укладки, постояла, разглядывая содержимое. Венрад привозил из походов украшения и паволоки, посеребренную посуду, прозрачные цветные чаши и миски. Все это, говорил, ей на приданое.

‒ Ничего, с таким добром сыщется и тебе хороший жених, ‒ уверял больше себя, чем ее.

Обычно она лишь кивала, но мысль, что кто-то будет оценивать ее по количеству добра в укладках не радовала. С самого детства ей пришлось принять, как данность, что какой бы красавицей и рукодельницей не слыть, смотреть на годность ее войти в чей-то род будут по пращурам, которых она не знает, или вот по богатству. Но, как Рада уже уяснила ‒ первое перевесит второе. Именитые купеческие роды в ее сторону даже не посмотрят, так что ждет ее свадьба с отпрыском одного из захудалых семейств, которых в городе полно. Умом она понимала, что отец не виноват, в том, что лишился семьи в раннем возрасте и даже не помнил, кто он и откуда. Да и что за дело? Разве стал он оттого хуже, разве рука его не была тверда в охоте и других делах? Но нет, им лишь бы человек мог своих предков за семь колен перечислить.

Венрад говорил, что в Кологриве с этим на порядок лучше, чем в других местах. Купцы же по разным странам ездят, видят, как живут люди, что-то принимают и у себя начинают так же делать, что-то отторгают, а о чем-то рассказывают со страхом или смехом, тут уж как посмотреть. Вот в Гнездилове, там по обычаю жена может вслед за мужем на краду сама взойти. А если не пожелает она, так мужу, если богат и знатен, рабыню рядом положат, чтоб сопровождала его на пути в Навь и там ему служила так же, как в Яви.

От этих рассказов Раду пробирал озноб. А дядька Бояг говорил, что и в Кологриве такой же обычай ранее существовал. Давно, лет двести или больше назад. Столько лет Рада даже мысленно представить не могла. Это ж какие дали! Неужели и в те времена тут жили люди, такие же как она, как Зорька, как Венрад? Чтили богов, справляли обряды, жгли костры на Купалу, праздновали зажинки? Нравилось ей представлять себе такую старину, где люди жили проще, но и страшнее.

Через два дня, незадолго до Купалы, Рада сняла шкурку с распялок, вытащила из укладки другие шкурки зайцев и векш, пересчитала, связала за носики по пять штук, и отправилась на торжище. Помимо лавок постоянных, сюда по пятницам приезжали из окрестных сел, вели торг прямо с телег, кто медом, кто лыковыми коробами и туесами, кто сушеным снетком. Рада прошла хлебный ряд, где витал дразнящий запах печеных хлебов, калачей и пряников. Не удержалась и выменяла у женки из Затоничей кулек пряников на белку, хотела один съесть прямо тут же, но не стала, спрятала в мешок на плече.

К бабе подошел другой покупатель, спросил почем хлеб. Рада замерла ‒ голос показался знакомым. Она чуть двинулась в сторону, увидела лицо парня сбоку, ухмыльнулась. Яр, в залатанной рубахе, в низко надвинутой шапке, той самой, что потерялась у нее тогда в лесу, рядился с бабой о покупке двух круглых ржаниц. Вроде сторговался на три векши, но потом развернулся, положил мешок с хлебами на солому.

‒ Ты что мне подсунула? Он же черствый.

‒ Чего городишь? ‒ вскинулась баба.

‒ Да вот же! Он у тебя как камень. Показывала-то иной, свежий.

Рада опять ухмыльнулась. Баба сразу разглядела в Яре пришлого, решила сбагрить ему залежалый товар. Хитра! Яр же выложил ржаницы из мешка.

‒ Давай пушное обратно. Передумал я твой товар брать.

‒ А и на здоровье, ‒ баба кинула ему шкурки.

‒ Я три давал, где еще одна?

‒ Какие три? Белены, парень, объелся?

Баба так покраснела от возмущения, что, не слыша их уговор, Рада бы поверила, что именно на две и уговорились. А баба уже набирала в грудь воздуха, чтобы начать орать, что ее, честную торговку, обвиняют.

‒ На три уговор был, ‒ Рада подошла и встала рядом с Яром. ‒ Видела я и слышала. Три. Гони еще одну векшу, а не то стражу кликну, пусть проверят товар и тебя заодно, пошто сухарями, как свежим хлебом, торгуешь.

Баба сверкнула глазами, но смолчала. Раду многие на торжище знали, она с малолетства с отцом и Боягордом сюда ходила, когда Венрад еще боялся ее одну оставлять. Баба пошерудила в соломе, вытащила и швырнула Яру шкурку. Рада потянула Яра за собой.

‒ У-у-у... лешачье отродье! ‒ понеслось им вслед.

Яр было дернулся ответить, но Рада не дала, отвела дальше.

‒ Экий ты ярый, Яр. То не тебе сказано было.

‒ Кому же? Тебе, выходит?

‒ Догадливый. Так ведь и вы меня также обзывали. Забыл?

‒ Забудешь тут, ‒ Яр усмехнулся, поправил шапку, вспомнил, чья она, и еще раз усмехнулся. ‒ Что ж, выдашь меня?

‒ За что? Ты разве что украл? Или ты про шапку? Считай, подарок. Сама ведь в лесу обронила. Ты за припасом явился? ‒ спросила она и так очевидную вещь. ‒ Идем, покажу честных торговцев, купишь, что надо.

Она провела его по рядам, Яр купил пшена, проса, пару печеных хлебов, соли. Уложив все в заплечный короб, он огляделся, выискивая глазами что-то или кого-то.

‒ Ладно, пойду, ‒ сказал он. ‒ Благодарствую за помощь.

Рада кивнула, но не ушла, стояла и смотрела. Яр нахмурился.

‒ Чего тебе?

‒ Мне ничего. Просто смотрю.

‒ А-а-а...

Он развернулся и пошел прочь, через несколько шагов обернулся, увидел ее, идущую в паре шагов.

‒ Да что тебе?

‒ Просто иду, говорю же. Дорога ж не куплена, иду куда хочу.

‒ И почему-то за мной?

‒ Интересно, вот и иду.

Яр плюнул под ноги и пошел дальше, более не оборачиваясь.

Через какое-то время Рада поняла, что идет он в оружейный ряд. Парень ходил от лавки к лавке, смотря на шлемы, поножи, нарукавники, ножи. Пробовал прицениться к мечам, но быстро отошел прочь с досадой на лице.

‒ Что, не по карману?

‒ А тебе бы все зубоскалить? Сгинь!

Рада громко фыркнула, Яр покраснел, может, от обиды, а может от гнева. Она фыркнула еще раз.

‒ Хочешь отведу к ковалю, может, у него сыщется что? Хороший коваль, мечи делает, ножи... Мне все равно к нему надо, ‒ и не дожидаясь ответа, пошла вперед, не оглядываясь, но зная, что Яр идет следом.

Кузня стояла на берегу, в отдалении от гостиного двора. Стук-перестук молота слышался издалека, Рада любили иной раз просто прийти послушать, как поет железо ‒ словно где-то вдали Сварог кует небесное орало для детей своих, что живут под его рукой.

В полумраке кузни горел очаг, светился добела раскаленный кусок железа, что с одной стороны держали клещи, а с другой плющили удары молота. Рада встала в дверях любуясь, застыла благоговейно. Белое переходило в желтое, потом в рыжье, потом в кроваво-красное. Липень, мокрый от пота и голый по пояс, в кожаном переднике, с мощными плечами показался Сварожичем, спустившимся на землю, показать, как из черной дырчатой крицы сотворить чудо.

Липень утер рукой лоб, повернулся, увидел в проеме гостью.

‒ Здрав будь дядька Липень, ‒ поклонилась Рада.

‒ И тебе не хворать, красавица. По делу или так, железные песни послухать?

Липень ухмыльнулся в черную кудрявую бороду ‒ помнил, что Рада говорила про песни молота, когда он железо плющит.

‒ Да, вот хотела отдать шкурки по уговору, за нож. Остаточек.

Она вытащила связки шкурок. Липень меха взял, рассмотрел придирчиво, не сколько из опасения, что дурное подсунут, сколько из уважения к девке, что слово держит, да зверя сама на свои причуды добыла. Знавал Липень огнь-девок по молодости, что ничего не боятся и никому не подчиняются. Мало их было, но ему вот свезло на одной такой жениться, троих сыновей родить. Они теперь на болоте за Суржицей болотную руду добывали да в крицы плавили. На железо большой спрос был не только в Кологриве, но и в других землях.