Со времени возвращения от Леденицы Рада чувствовала себя очень странно, словно какая-то ее часть осталась там, и даже не в землянке ведуньи, а на Бронь-горе. Вот сидит она смеется, веселит Зорьку рассказами, как по лесу бродила, а сама мысленно с Леденицей беседует, расспрашивает обо всем, только ответов не получает. Или получает да не те, что нужны. Еще сильно пугала тетка Переслава, она и раньше-то смотрела недобро, а теперь от нее так и сквозило ледяным холодом, таким, что Рада мерзла, если Зорькина мать в одном месте с ней находилась. Страх пришлось заменять смехом, дерзким, безудержным. Она сыпала шутками, подначивала Зорьку, щекотала.

Виташа лишь головой качала, но не Рада ее беспокоила, а сестра. Что-то с ней такое случилось, и не сейчас, давно еще. Только что? Пыталась поговорить, вызвать на душевный разговор ‒ не вышло. Переслава лишь улыбалась холодно и опускала глаза, пряча темный огонь в глубине.

Лодку подготовили, поклажу сгрузили, гости отчалили. Обратный путь оказался легче: по течению, да парус поставили. Не успели оглянуться, как показались крепкие стены Кологрива, снующие по реке лодьи и струги, хлопающий на ветру парус заглушил людской гомон со стороны Гостиного двора. От пристани отчалил алеманский шнек** и направился вниз по течению к Ладогарду. Переславе показалось, что она разглядела на нем высокую фигуру в черном одеянии. Манфред говорил, что собирается ехать на Готланд, к своим собратьям по вере. Она почувствовала облегчение, пусть едет, не будет больше смущать ее речами и взглядами, сулившими запретное.

_______________________________________

*Полный круг лет - 16 лет, (у славян был 16-летний годовой цикл)

**Шнек ‒ гребное-парусное судно

Еще до восхода солнца, когда на небе едва взошла утренняя звезда Зарница*, Рада вышла во двор, прошла к тыну, отворила узкую калитку на задней стороне двора и скользнула на улицу. За плечами у нее висели мешок на лямках и лук с тулом, обернутые мешковиной. Ни одна дворовая собака не взлаяла ей вслед, так осторожны и бесшумны были ее шаги.

К рассвету она добежала до кромки леса и нырнула в заросли у большого замшелого камня. Быстро скинув верхнюю рубаху, осталась в нижней, короткой, и суконных портах, надетых под низ. Платок заменила валяной круглой шапкой, нижний край которой доходил до плеч. Косу старательно спрятала под полукафтан, совсем простой, крашеный в зеленый цвет, и почти выцветший. Снятую одежду сунула в мешок и подпихнула в углубление под камнем, размотала мешковину, повесила за спину лук, а тул со стрелами и ножны, из которых торчала рукоять охотничьего ножа, ‒ на поясной ремень.

Птицы уже проснулись, вовсю подавали голоса, шелестели ветками, где-то каркнул ворон. Рада потопталась на земле, проверяя не трет ли обувь, хорошо ли прилажены вещи, и направилась вглубь леса, ловко проходя между стволами, не наступая на хрусткие сучья.

Это были последние дни перед русальей неделей, потом на охоту долго не попасть. Начнутся праздничные Купальские костры, хороводы и прочее веселье. Наступило ее шестнадцатое лето, а родилась она, как уверял отец, в месяце сечене**. Венрад, который раньше охотно брал ее с собой на охоту, теперь отказывал, говорил, что хватит по лесам бегать, пора думать о девичьем: приданом, парнях и сватах. Рада только фыркала, но не перечить ума хватало. Отец все равно дома редко бывал, все на реке, да с обозами. В прошлом годе с ушкуйниками на Хлынов ходил, товар сбывать, а после стал задумчив. Нравилась ему вольная ушкуйная жизнь. Те ходили в походы на все стороны, находили новые земли, видели многое чего простому человеку не дано. Так бы и прибился к ватаге, тем более что с его умениями приняли бы с радостью, одно мешало: дочь не на кого оставить. А вот выдаст замуж и станет вольным, иди куда хочешь.

Мысли свои Рада вслух не высказывала, отец тоже такого напрямую не говорил, но за долгие годы они научились понимать друг друга без слов. Даже если бы она высказала свою обиду, что не терпится ему от дочери избавиться, он бы не понял. Ведь каждой девке путь один ‒ повойник на голову, да в новую семью, под мужнину руку.

О неизбежности замужества Рада не думала, мечты ее были далеки от свадебных песен. Лес, вот что манило ее, ветер, что дует в лицо, обвевая разгоряченные щеки, запах смолы на соснах, хвои под ногами, прелых листьев, звериный дух дичины. Чуткий нос уже различил едкий запах свежих испражнений кабаньего стада. Недавно где-то тут пробежали. Ладно, пусть бегут. Не ее это добыча. Зверя возле Кологрива уже повыбили, не так много осталось. За зверьем надо бы дальше, но ногами много не пробежишь. Зимой вот хорошо, на лыжах быстро и далеко уйти можно. Шкура у зверя зимой лучше, прочнее, гуще. Летом Рада добывала зайца-серяка, шкурки скупали скорняки, мясо оставлялось себе или на продажу, если лов был хороший.

В это время хорошо птицу бить. Утиное мясо тушеное с болотным чесноком ‒ любимое блюдо дядьки Боягорда. Откуда мясо он не спрашивал, наверное, считал, что куплено на базаре. Слава богам, в доме Венрада ныне еды было вдосталь, можно было и не охотиться, но как же в лес ходить, да просто так, что ли? Вся душа так и просила взять в руки лук, натянуть тетиву, найти цель и слушать, как тонко поет стрела в полете.

Охотница добежала до силков-перевесов, расставленных в рощице на зайца. Силки оказались пусты, и более того ‒ обрезаны. В прошлый раз Рада, не найдя в спутанных силках добычи, решила, что зайцу посчастливилось вырваться, но сейчас, рассмотрев конец пеньковой веревки, поняла, что обрезало ее железо, а не острые зубы грызуна. Отец с детства внушал, что покушаться на чужую добычу дело стыдное, нет в том чести ни охотнику, ни семье его. Видимо, в Кологриве на это смотрели как-то иначе. Правда, такое случалось не часто, могли чужие силки по ошибке опустошить, но потом всегда судились-рядились и кончали дело миром. Тут же явно кто-то приладился именно к ее месту охоты, не желая сам утруждаться. Неужто надеется, что владелец силков не поймет, что кто-то к его добыче руку протянул?

Раздосадованная, она смотала остатки веревок от силков, разогнула ветку березы, к которой те крепились, пусть воришка сам попробует наладить ловушку. Кряж*** бы сделать, какой у отца в Лосинках был. Но это надо было бревна вытесать, да подвесить, одной трудно. Отца просить, значит, признаться, что по лесу одна бегает. Ругать не будет, но может лука лишить и ножа. Рада тронула рукоять ‒ настоящий нож охотника, прочный и острый, рукоять из ольхи с вырезанными оберегами: знаком Велеса и лапой медведя. За него Рада отдала куницу и десяток векш**** ковалю Липеню, да еще и должна осталась. Он так, кажется, и не поверил, что шкурки она сама добыла, но спорить не стал.

Место, где в Волшу впадает Мистна, болотистое ‒ птицам-водоплайкам полное раздолье. В эту пору птенцы уже на крыло встали, теперь кормятся всей стаей, жирком обрастают. Вскоре Рада вышла к лесной болотине, где в темной глади воды отражались деревья и пушистые облака. Берега болотины мокрые, но с этого края не топкие, поросли рогозом. Стена толстых стеблей с темно-бурыми навершиями стеной ограждала болото от лесных угодий. У кологривцев место пользовалось дурной славой, хаживали сюда редко, оттого и птице жилось беззаботно. Здесь гнездились кряквы, серушки, нырки, чирки. Сбиваться в стаи время еще не пришло, и птицы плавали парами, устраивали потасовки, ныряли, добывая мелкую живность или водную траву. В прошлый раз Рада приметила тут стаю свиязей*****, чье мясо считалось особенно вкусным, за него на рынке давали хорошую цену.

Вода в зарослях рогоза булькнула, Рада увидела выпученные глаза водяника. Как знал, что она сегодня придет, засел у берега. Она вытащила тряпицу с хлебом, густо сдобренным маслом, водный хозяин такое любит, еще были у нее с собой куриные потрошки. Рада подошла к воде, поклонилась, бросила в воду подношение.

‒ Прими, хозяин воды, мой подарочек, не побрезгуй. Много твоего не возьму, за утицей пришла.