Главные ворота во двор Боягорда стояли открытыми настежь, а внутрь уж завели телегу с бочкой воды на десять ведер. Рада взбежала на крыльцо своего сруба, но, увидав Умилу, махнула ей. Та бежала с ушатом и стопкой рушников в сторону бани.

‒ Что это вы там баню посреди недели топить решили?

‒ Да вот, велела хозяйка воды навезти, истопить для Зореньки. Неможется ей с утра. ‒ Умила понизила голос. ‒ Сидит, вся не своя, мерзнет, и молчит все. Может, тебе слово скажет? Сходила бы к ней, а?

Рада качнула головой.

‒ Там тетка Переслава. Не хочу лишний раз ей неудовольствие доставлять.

‒ Нет ее пока, к травнице побежала. Идем скоренько. ‒ Умила поставила ведра и потащила Раду за собой.

Зо́ря сидела у окна светелки, непривычно тихая.

‒ Чего сидишь-то? ‒ весело спросила Рада. ‒ Вон погода какая. Купала скоро, напляшемся...

Зо́ря посмотрела на нее, провела ладонью по шелку запоны, слегка дернула плечом.

‒ Сама не знаю. С утра хотела укладки перебрать, а сейчас не хочу. Скучно.

‒ А чего хочешь?

Зо́ря вновь пожала плечами.

‒ Ничего не хочу, ни гулять, ни спать, ни есть, ни пить. Надоели уже, ‒ она посмотрела на Умилу, ‒ лезут и лезут, лезут и лезут.

Рада хихикнула и взяла за руку.

‒ Ай! ‒ Зо́ря выдернула руку. ‒ Больно! Ты что такая горячая? Как печка прям!

Рада потрогала ладонью себя за щеку ‒ нет, рука как рука, нормальная.

‒ Так может, не у меня руки горячие, а у тебя слишком холодные? Ты чего болеть удумала, накануне Купалы-то? Кто же девок в хороводе поведет?

‒ Не знаю. Все равно. Можешь ты вести.

Рада засмеялась нарочито громко, хоть веселого было мало. Она глянула на Умилу, та глазами показывала: мол, я ж так и говорила.

‒ Ну, нет. Я без тебя на Купалу не пойду, дома тогда останусь. С тобой.

Зо́ря посмотрела на нее, и в глазах мелькнуло что-то, какая-то искорка.

‒ Правда?

Рада улыбнулась и снова взяла ее за руку, Зо́ря чуть вздрогнула, попыталась руку выдернуть, но Рада держала крепко.

‒ Ох, какие пальцы холодные, ‒ сказала она. ‒ Замуж с такими не берут.

‒ Почему?

‒ Раз руки мерзнут, значит, слаб в человеке огнь Сварожий. Такая жена много не наработает, детей слабосильных родит.

Зо́ря все же отняла свою руку у Рады, поднесла к лицу, рассмотрела внимательно, как впервые, поднесла к губам, подула. Хотела подуть теплым дыханием, а получилось морозным ветерком.

‒ Ой, ‒ сказала она, ‒ страшно мне, боязно.

‒ Пройдет. Вон баню тебе топят. Выпарят хворь. Как ты умудряешься даже летом сестру-лихорадку повстречать?

Ответить Зо́ря не успела, Умила замахала от порога руками, видно, Переслава возвернулась. Рада обняла Зорю и быстро вышла.

***

Печь в доме остыла, даже уголька тлеющего не осталось. Рада попеняла домовику, что ж, не уследил? Домовик, похожий на ободранный веник, только с лапками и хвостом, ворчливо выглянул из угла, что-то буркнул и спрятался. Непохоже на него.

‒ Чего сердишься, дедушка? Аль не угодила чем?

‒ С-с-с... ‒ раздался свистящий шепот, ‒ с-с-ил не хватило.

‒ Тебе сил не хватило огонь в печке сберечь? ‒ Рада присела на лавку. ‒ Тож, что ли, приболел?

Домовик, говорила бабка Елага, хозяину помогает по мере сил, он ведь всего-навсего мелкий дух из светлой Нави. Но если в дом темный дух пришел или колдун-чернец, домовой бессилен оказывается. Потому в дом издревле кого попало не пускали. Рада прошлась по всей избе, проверила горницу, светелку, клети, даже в голбец* у печки залезла. Ничего не нашла. Искала она не зря. Сейчас уж пореже, а раньше чуть не каждый месяц находила она то веточку, узлом завязанную, то лапку куриную под порогом, то иглу в косяк воткнутую, то перышко от черного петуха под окном. Другая бы и внимания не обратила, но уроки Елаги вспомнились. Рассказывала она, что вот на такие вещи как раз наговоры и делаются, кому на что, но чаще на хворобу смертельную или несчастье. Чья рука это подкладывает, Рада не сомневалась. Отцу не показывала, убирала находки и у реки сжигала, пепел по воде пускала. Раз все еще жива, значит, все правильно пока делала.

Ничего темного, заговоренного, не нашлось, чего ж тогда домовик ворчит? Лучшее средство от мрачных мыслей ‒ занять руки работой. Остался у нее поясок недотканный, Рада вытащила бёрдо** с протянутыми нитями. Поглядела на узор, который начала, подумала, что не помнит уже, откуда в голове эти птицы взялись, стебли и колосья. Видимо, настроение такое было. Она приладила один конец работы на специальный крючок на стене, второй себе на пояс, натянула плетение, застыла немного, послушала себя, как сердце бьется, как по венам кровь течет, как жилочки распрямляются. Пальцы ухватили нужную нитку, отвели, просунули, прибили к остальным, взялись за другую. В горле сама собой возникла песня. Без слов пока еще. Слова позже придут, какие она и сама не знала, уж какие-нибудь да явятся.

«Утица плывет, да по речке, да по озеру, ходит молодец по берегу, да с луком стрельчатым. Как Перун силен, как Сварог умен, а красив как Лель...»

Она пела и время замедляло бег, не было ни дня, ни вечера, ни ночи, годы проносились перед ее взором. Приходили в мир люди, жили, творили добро или зло и возвращались в навь, и снова рождались в мире суетном, явном. Крутилось колесо жизни, захочешь остановить, не сможешь, да и надо ли. Если бы кто-то попросил повторить то, что она пела, Рада не смогла бы, слова рождались и пропадали, возвращаясь туда, откуда пришли.

Что-то вкралось в песню, что-то неправильное, чужое и даже чуждое. Рада поперхнулась на полуслове, отбросила рукоделие. Показалось, кто-то зовет, но кто? Тишина в доме стояла такая, какая на жальницах*** не стоит. И все же кто-то звал. Рада коснулась пальцами висков. Кажется, она узнала этот голос.

Выскочила во двор, побежала к бане, ворвалась в предбанник, распахнула дверь в мыльню, внутри суетилась Умила. На лавке на спине лежала Зо́ря, руки свесились до пола, голова набок склонилась, волосы лицо завесили.

‒ Ох, ‒ Умила всплеснула руками, ‒ не могу в чувство привести и поднять не могу, тяжела, как камень.

В полумраке мыльни, Умила выглядела тенью, но была там и другая тень. Рада вытянула руку, оттеснила женщину в сторону, потом пригляделась. Из груди Зори вырастал и на глазах становился все больше чудный цветок: белый и серебристый, как иней. Длинные лепестки вытянулись вверх, а из сердцевины тянулись тонкие иглы, извивались, ползли по груди, оплетали плечи и шею, к лицу тянулись. Рада сдержала крик, бросилась к лавке, схватила одну плеть, дернула. Она отломилась, упала на пол, где тут же исчезла, истаяла, но на ее месте пошла расти другая. Рад ломала и ломала эти плети, ломала и бросала. Но все было бесполезно: они отрастали снова и снова несмотря на все ее старания. Тогда Рада взялась за основание цветка ‒ вырвать бы его с корнем. Вырвать одним махом не получалось, но можно было крошить. Лепестки с тонким хрустом ломались, и, тихо звеня, падали. Осталось всего несколько, но кто-то дернул ее сзади за косу, сбросил на пол, протащил, ударил по спине чем-то тяжелым, так что по ребрам гул прошел.

Над ней стояла Переслава, сжимая в руках банную шайку, глаза налиты злостью.

‒ Убить хочешь? ‒ шипела она. ‒ Не дам! Лешачка проклятая.

Умила тянула ее за подол рубахи, но Переслава снова размахнулась. Рада не попыталась даже прикрыться, она смотрела на Зорю. Три оставшихся лепестка втянулись обратно в грудь девушки, она шевельнулась, простонала. Переслава сразу забыла по Раду, бросилась к дочери. Умила же вытащила Раду за порог.

‒ Иди, давай, ‒ подтолкнула она ее.

‒ Она... ‒ Рада задыхалась от напряжения, ‒ она не дала... там осталось. Оно вернется...

‒ Ой, да иди уже, горе мое, ‒ Умила махнула на нее руками.

‒ Ты же не видела ничего, да? ‒ Рада утерла мокрое от банного жара и пережитого напряжения лицо. ‒ Цветка не видела?