‒ Как сестру спасти? ‒ выпалила Рада. ‒ Поселился в ее груди цветок ледяной, губит ее. Не вырвала его сразу, а как сейчас вынуть не знаю.

‒ Не цветок это, проклятье духа зимнего, страшного. Станет она чахнуть, от света белого прятаться, но все равно иссушит ее солнце.

Рада на миг ослабила сопротивление, и Елага подтянула ее совсем близко. Лицом к лицу стояли теперь, старая и молодая, мертвая и живая.

‒ Как снять-то его?

‒ Найти того, кто наложил. Возьми силу мою, тогда справишься. Найдешь злодея, сможешь зло обратно послать. Сестру спасешь, а иначе до Велесовых святок не доживет красна девица. Напрасно жених сватов зашлет.

Колебалась Рада, не потому что за себя боялась, а сомневалась, правду ли Елага сказала, а ну как обманет? Ей терять нечего, на любую лжу пойдет, лишь бы себе закрадную участь облегчить. Да не об этом надо думать, а о том, как Зорьку спасти. Если права Елага, то не сможет Рада ничего одна сделать без сил и знаний. Только она хотела согласие взять, кинулась меж ними серая волчица, клацнули зубы. Рада вскрикнула, дернулась от боли, и Елага отпустила, попятилась. Из прокушенного запястья сочилась кровь, падала на землю. Откуда слова взялись, Рада не поняла, сами родились и наружу выскочили.

‒ Вот тебе кровь, живая, иди по ней, куда придешь, там место найдешь. В Светлой Нави пребудешь, покой заслужишь. Нет твоей силы надо мной, Макошь ‒ щит мой, Сварог ‒ стрелы каленые, Даждьбог ‒ доспехи булатные, слово мое крепкое.

Елага опустилась, руками погладила кровавые капли, вздохнула, подняла глаза на Раду.

‒ Благодарствую, дитя зарочное, прости, коль обидела. Зла не держи. Моего проклятия не взяла, но другое в себе носишь. Скоро срок придет. Знай, что горя много тебя ждет. Страшный выбор предстоит.

Елага поднялась и более ничего не говоря, пошла прочь от берега, окликнуть Рада ее не пыталась. Слова старухи бились молотом в ее голове. Что она наговорила? Какие страшные слова? Зачем, почему?

Удар лапами в грудь опрокинул ее на спину, волчица прижала ее к земле, дыхнула горячи звериным духом прямо лицо.

‒ Рада, доченька, очнись!

Рада вздрогнула и открыла глаза. Лежала она на травке, под березкой, а над ней склонилась молодая женщина, волосы рыжие, вьющиеся, по плечам рассыпались, глаза мягким светом сияют. Руками обняла она ее лицо, приподняла.

‒ Матушка? ‒ Рада села, потянулась к ней.

‒ Узнала меня? ‒ Женщина улыбнулась, потом вздохнула: ‒ Откуда? Виделись мы с тобой недолго, только и смогла тебя на руках чуток подержать, да поцеловать.

‒ Да как же ты здесь оказалось? ‒ Рада все никак не могла прийти в себя.

‒ Пришла вот. В такую ночь грань миров тонка, могут мертвые к живым приходить, а мне тебе так много сказать нужно.

Мать обняла Раду, она чувствовала ее живую горячую плоть. Да неужели она мертвая?

‒ Ты же совсем живая, ‒ сказала она.

‒ Это ты своей любовью меня живой делаешь, ‒ мать улыбнулась. ‒ Так всегда, пока мертвых помнят, они в сердцах людских живут.

‒ Матушка, что значит дитя зарочное? Мне бабушка Елага такое сказала. Что я...

Мать отстранилась, повторила:

‒ Зарочное... знаю, знаю, милая. Пыталась от участи этой тебя уберечь, спрятать. Ничего, даст Макошь, и эту беду переможем. Ты ж у меня вон какая...

Мать коснулась ее щеки и вдруг нахмурилась, прислушалась. Рада тоже услышала какие-то звуки, оглянулась, а когда повернула голову обратно, мать исчезла, ей даже показалось, что все ей привиделось. Она схватилась за голову, проверяя, на месте ли она, не потеряла ли она ее от всех своих приключений то ли явных, то ли приснившихся.

Среди белых стволов березок мелькнула спина мужчины, на его плече висела девичья фигурка, она болтала ногами в воздухе, но криков не слышалось. Рада отвернулась. Умыкнуть невесту, особенно на Купалу, дело обычное. Не у всех родители согласие дают, или приданного достойного нет, а пара уже слюбилась, вот и сговариваются на женитьбу уводом.

Рада пошла к реке, хотелось умыться, смахнуть с себя морок, разобраться со всем. Елага, мать, волчица, что из этого было, что не было, чему верить, чему нет? Следов укуса на руке не видно, а болит. Рада потерла место, еще раз проверила ‒ нет, кожа чистая ровная, только ноет. В реке чуть поодаль плескались девушки, исполняя купальский обряд. Скоро венки на воду пускать начнут, на судьбу и суженного гадая.

Одинокий венок лежал на траве. Рада подняла, увидела яркие соцветия горицвета, ахнула. Это же Зорькин венок! Тут же вспомнился парень с девкой на плече. Зо́ре новоявленный жених сватов обещал заслать, об уводе речи не шло. Значит, силой кто-то тащил. Рада подобрала подол рубахи, понеслась вверх по склону, к роще. Заметалась между деревьями. Сердце обливалось холодом ‒ не успеть, не спасти!

Она обняла березку.

‒ Матушка, слышишь ли? И ты, березка, помоги, след укажи. Я тебе ленточек красивых подарю, снизку бус бизантских на веточки повешу. Спаси сестру мою!

Белое облачко отделилось от ствола и поплыло в сторону, Рада пошла за ним. Облако летело, вело ее. Вскоре она услышала глухие стоны и возню. На краю рощи она их и увидела. Зорька лежала на траве, дрыгала ногами и мычала сквозь тряпку, закрывающую ей рот. Над ней копошился мужик, видимо, пытался развязать гашник, но Зорька вырывалась и ему постоянно приходилось удерживать ее на месте.

Ярость захлестнула Раду волной, она закричала дико, страшно, зверем. Вспрыгнула насильнику на спину, вонзилась ногтями в лицо, зубами в шею, рыча, впиваясь в плоть, чувствуя, как рот заполняется кровью, носом ощущая смрад его тела. Мужик опрокинулся на спину, прижал ее к земле, но Рада не почувствовала боли, лишь сильнее вонзила зубы. Он дернулся из последних сил, перекатился, пробежал несколько шагов на четвереньках, потом вскочил и помчал зайцем. Рад утерла рот рукавом, подползла на четвереньках к Зо́ре, стащила с ее лица тряпку и упала на землю рядом, ребра ее ходила ходуном, внутри колотилось сердце, по венам текло горячее и холодное одновременно, заставляя тело дрожать. Точно так же дрожала рядом с ней Зо́ря. Они повернулись друг к другу лицом, обнялись и так застыли, утишая пережитый страх.

Боягорд и Венрад с обозом пришли через два дня, с хорошим прибытком, заполнили клети товарами, расплатились с обозниками. Дома ждала натопленная баня и стол с яствами. Переслава нарядная и тихая, молча подавала на стол. Улыбалась. На дочь и Раду бросала быстрые взгляды, но на лице ее не отражались досада или неудовольствие. Внутри же ее снедало беспокойство: Зо́ря после Купалий задумчива стала. Она и так в последнее время не своя ходила, но тут и вовсе на себя не похожа: сидит у окошка и как выглядывает кого. Пробовала расспросить, не слюбилась ли с кем на празднике, но Зо́ря лишь отмахивалась и головой качала, и все с лешачкой по углам о чем-то шепталась. Переслава пыталась хоть что-то расслышать, но каждый раз то печка начинала гудеть, то ставни хлопать, то еще какой шум. Переслава подозревала, что домовик ей специально не дает поближе к девчонкам подойти. Ничего, как только Боягорд отдохнет, выспится, она ему расскажет по баню и как лешачка его дочь чуть не придушила до смерти, а то вон она расселась на лавке, как дома у себя!

Рада тоже не спешила к отцу с жалобами. Не привыкла, да и дела поважнее были. В купальскую ночь, отбив Зо́рю от насильника, она отвела ее на реку, где они зашли в воду, смыли грязь, привели волосы друг другу в порядок.

‒ Не рассказывай никому, ‒ просила Зо́ря. ‒ У нас же сама знаешь как ‒ из мухи сразу быка сделают. Да и стыдно.

‒ Вот еще! Тебе-то чего стыдиться? Ты, что ль, его под куст тащила? Это ему стыдно должно быть: не сумел девку уговорить, так силой решил. Кто хоть таков?

Зо́ря глаза вытаращила:

‒ Не знаю: лица не видела, он сзади подкрался, схватил, тряпкой рот замотал...

Она приготовилась снова заплакать, но Рада плеснула ей в лицо водой.