Лицо, склонившееся над ней, казалось знакомым и чужим одновременно.

‒ Ты кто? ‒ спросила Зоря.

‒ Ратимир, ‒ чуть улыбнулся парень, ‒ а ты мне свое имя так и не назвала.

‒ Миловзора, ‒ шепнула она. ‒ Почему я лежу?

‒ Я тебя положил. Как прыгнули мы, так ты чувств лишилась, еле подхватить успел. Хорошо оберег мой всегда со мной. Я тебе его на грудь положил. Уж прости за вольность.

Зо́ря чуть приподняла голову, на груди ее лежал холщовый мешочек с затянутой витым шнурочком горловиной.

‒ Возьми, ‒ она сняла мешочек, протянула. ‒ Лучше мне.

Он взял мешочек, но так, что и руку ее захватил.

‒ На такую ручку не всякую варежку наденешь, ‒ пошутил он, любуясь белыми пальцами. ‒ Всё холодны, даже огонь не согрел. Подожди, ‒ он развязал мешочек, вытащил что-то и натянул на ее пальцы.

‒ Что такое? ‒ Она оперлась на локте, смотрела на руку, почти полностью спрятанную в варежке, маленькой, на детскую ладошку, самой обычной, не считая вышитой красногрудой птички. ‒ Откуда у тебя это? Моя варежка... ‒ она тихо засмеялась. ‒ Откуда?

‒ Да верно ли говоришь? ‒ Ратимир смотрел так пристально, будто насквозь пронзал.

‒ Моя. Вторая дома лежит, в укладке. Жалко выбросить было, там птичка красивая, матушка вязала.

‒ А где ж ты первую потеряла?

‒ Да было дело. На реке. Маленькая я была. На санках катались. Ой, вспоминать не хочу даже тот день!

‒ А я помню, ‒ он еще больше склонился над ней. ‒ Помню все, до мельчайшего мгновеньица. Как позвал девочку на санках прокатиться, маленькую, молодше меня. Как катились мы, она меня за пояс держала, как темная вода впереди раскрылась, как я упал, как вниз меня тянуло, думал, не удержусь за кромку, как девочка, хоть и малышка совсем, подползла, руку протянула... в варежках этих.

‒ Ой, ‒ протянула Зоря, ладошкой рот прикрыла, чтоб не вскрикнуть громче. ‒ Так то ты был? Ой...

Ратимир помог ей сесть и сам рядом примостился. Смотрели друг на друга и улыбались. Будто все эти девять лет знали друг друга, просто не виделись.

‒ Все помню, ‒ сказал он, наконец, ‒ и слова свои тоже помню, что обещал. А ты, помнишь ли?

Зо́ря опустила голову, скрыть смущение. Ратимир лицо ее за подбородок поднял, в глаза заглянул, увидел в них ответ и губами коснулся ее губ.

Зо́ря не отшатнулась, лишь вздохнула и руки ему на плечи положила.

‒ Помню, ‒ ответила, когда он от губ ее оторвался. ‒ Помню.

‒ Ратша! ‒ донесся до них мужской зычный голос. ‒ Ты где? Там идти пора! Колесо жечь!

Ратимир дернулся, вздохнул, вставая.

‒ Зовут меня. Там все наши, мать и дядька.

‒ Иди, ‒ она протянула ему руки, чтоб подняться помог.

‒ Назови имя отца своего, чтоб знал куда сватов слать.

‒ Боягорд, ‒ ответила Зо́ря. ‒ Торговый гость из Пушной частины.

‒ Жди. Как...

‒ Ратша! Да русалки тебя, что ли, утащили? ‒ снова прокричал кто-то.

Ратимир сжал кулаки, дернул щекой и быстро пошел прочь. Зо́ря долго высматривала его спину в беленой рубахе, среди таких же, пока темнота не скрыла его совсем.

***

Как стали собирать хоровод, Рада еще сидела у костра соседнего кузнецкого конца, куда подошла проведать Липеня и Огняну. Жена кузнеца, рослая с сильными руками и ногами, заправляла праздником, зычно отдавая распоряжения. Распущенные волосы темной медью лежали на плечах и в отблесках костра вспыхивали огненными искрами. Раде нравилась эта женщина уверенностью и статью. Понятно, что ей самой такой не быть, так хоть посмотреть на ту, кому Макошь со Сварогом столько огнь-жизни отмерили. Огняна сразу же принялась угощать квасом и пирогами.

‒ Ешь, девка, а то худющая вон какая. К тебе такой ж лядащий и посватается, ‒ смеялась Огняна.

‒ Можно подумать, женихи так невест подбирают, по стати? ‒ отговорилась Рада.

‒ А то! Смотри на меня, ‒ Огняна раскинула руки, ‒ не было мне жениха под стать, кто ростом мал, кто силой обделен. Родители уж всех перебрали, никто по нраву не пришелся, а шел мне уж двадцатый год, еще чуть и перестарок. Но я так решила, лучше в девках, чем за нелюбого идти.

Рада кивнула с пониманием. Ей стало интересно.

‒ Потом, значит, Липень посватался?

‒ Да ну... ‒ Огняна махнула рукой, ‒ он же не Кологривский, приехал из Студюжны, крицы привез на продажу. Да и схватился на улице с заморским гостем, улицу они вишь не поделили. Тот со своими людьми шел, а Липень их обогнать захотел. Так слово за слово и сцепились. Побил он их сильно, а гость и вовсе помер. Силушки-то Липеню не занимать. Нажаловались иноземцы посаднику, Липеня на суд и привели. Тот хотел было виру назначить, но больно уж заморцы возмущались и требовали за соплеменника крови.

‒ Ой! ‒ Эта история Раде была внове, она и не знала про коваля такого. ‒ И что?

Огняна потупила взор, красуясь.

‒ Привели его на лобное место, голову рубить, а тут я. Беру, говорю, этого убивца в мужья.

Рада аж пирогом поперхнулась, Огняна ее по спине легонько похлопала, отчего Раду чуть к земле не прибило.

‒ Ох, ‒ она выдохнула, ‒ а как это, в мужья?

‒ Есть обычай. Старый-старый. Любая женка немужняя или вдовица может приговоренного в мужья потребовать. Липень-то добрейшей души человек, а что прибил ненароком, так не надо было его задирать. Он у меня вишь какой, ‒ Огняна с любовью посмотрела на мужа.

Тут и сам Липень к столу подошел, стал расспрашивать об отце: когда ожидать, есть ли вести. Рада все обсказала, что знала, а сама поглядывала на одного из парней, чье поведение казалось странным, все-то он в тени держался, а когда народ в хоровод пошел сбиваться, скользнул к столам с угощением. Парень, как и положено, в рубахе без пояса, в венке, сплетенном явно неумелыми руками, складывал еду со столов в мешок, зыркая по сторонам из-под листьев, падающих ему на глаза. Возмущенная Рада только собралась крикнуть на него, как парень отступил от стола и словно растворился. Ей бы вернуться, встать в хоровод, но что-то толкнуло ее последовать за воришкой.

Сначала он шел по берегу, потом свернул к лесу. Рада перешла на бег, догнала парня, дернула за рубаху.

‒ Стой-ка! ‒ приказала она.

Парень обернулся, отшатнулся даже, наверное, от удивления. Рада узнала Вельшу.

‒ Вот кто еду с праздника ворует? Ай-ай-ай, ‒ погрозила она пальцем.

‒ Чего пристала? ‒ буркнул он. ‒ Иди давай!

‒ Не пойду! А где ваш этот, главный? Тоже здесь, угощение со столов крадет?

Руки вдруг прижались к туловищу, да крепко. Рада даже не сразу поняла, что это кто-то сзади держит ее. Она вывернула шею, чтоб увидеть кто стоит за спиной.

‒ Да, душа моя, Зовутка, только не еду краду, а красных девушек, ‒ насмешливо шепнул в ухо Яр. Теперь-то она узнала его голос, и запах, и насмешливый тон.

‒ Меня не скрадешь, ‒ Рада дернула плечами, показывая, чтоб пустил.

Яр разжал объятия, махнул Вельше, иди, мол, и он пошел, что-то бурча себе под нос.

‒ Парням размяться надо, ‒ пояснил Яр, словно оправдываясь. ‒ Еды домашней поесть. На людей посмотреть, вспомнить, как люди живут.

‒ Так ты из леса уходить не собираешься? Ты ж хотел землю искать.

‒ Уйду, надо подготовиться только. Путь не близкий, всяких затыков попадется. А что еды взяли, так то тебе жалко, что ли?

Она помотала головой. Какая там еда? О чем он? Другое мысли волновало.

‒ А меня возьмешь с собой, если попрошусь?

От удивления Яр даже отстранился, глянул на нее внимательно, рассмеялся.

‒ Ты же шутишь?

‒ Нет, ‒ помотала она головой. ‒ Так как?

Он взял ее лицо в ладони, приподнял.

‒ Взял бы, коли сам знал куда идти. А так... Долгие скитания нам предстоят, не всяк мужчина выдержит.

‒ Значит, девке, по-твоему, дома сидеть, да щи варить?

Его губы тронула усмешка, нет, не обидная ‒ грустная.

‒ Щи, не щи, но в лесу теплой печки нет, ночевать на земле придется, хорошо, если до холодов найдем, где зимовать, а как нет?

‒ А как нет ‒ землянку выроем, печку сложим, дрова в лесу сами растут, еда по земле бегает. Что ж, ты думаешь, я всю жизнь в тереме просидела? Сам видел ‒ мои руки не только веретено держать умеют.