Только когда последние багровые прожилки на его коже померкли, а дыхание стало хоть немного ровнее, он открыл глаза. Теперь в них была лишь усталость и горькое отвращение — к ситуации, к себе. Он резким жестом головы велел подошедшим наконец-то слугам помочь ошеломлённому Гаррету, который начал приходить в себя и тихо стонать.
Не говоря ни слова, Лео развернулся и, всё ещё держа её руку в своей, потащил Вайолет прочь с плаца, оставляя за собой шепчущуюся, потрясённую толпу.
Их путь от учебного плаца до покоев Грифонов был тяжёлым, неловким маршем, растянувшимся в звенящей тишине. Лео шёл быстро, почти невменяемо, его широкая спина была отвернута от неё, а рука, сжимавшая её запястье, напоминала стальные наручники. Он не смотрел по сторонам, не замечая расступающихся перед ними студентов, чьи лица застыли в смеси страха и любопытства. Он вёл её, как трофей или как доказательство своей вины — смотрите, вот причина моего гнева, вот моя слабость и моя сила в одном лице.
Вайолет едва поспевала, её ноги заплетались, а сердце бешено колотилось, всё ещё отзываясь на эхо его ярости. Она чувствовала на себе десятки взглядов — колючих, оценивающих. Шёпот, которого она не могла разобрать, но чей ядовитый тон был ей понятен, полз следом, как змеиный след. Она пыталась выпрямить спину, сделать лицо невозмутимым, но это плохо удавалось. Каждый шаг по брусчатке двора, каждый поворот в сумрачном коридоре главного здания казался испытанием. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом песка, пота и озона от вспышки магии.
Он не отпускал её руку, даже когда они миновали главный вход и свернули в роскошные, устланные коврами галереи крыла Грифонов. Здесь, в их «логове», было тихо и пустынно, но напряжение лишь возросло. Их шаги поглощались густым ворсом, а отполированные доспехи предков в нишах смотрели на них молчаливыми, осуждающими свидетелями. Лео шёл, словно ведомый невидимым поводком, тянувшим его к единственному месту, где он мог укрыться, — к их личным покоям.
Он толкнул дверь в их гостиную с такой силой, что та с грохотом ударилась о стену. Только тогда он отпустил её запястье. На бледной коже остались красные, отчётливые следы от его пальцев. Он не посмотрел на них. Он прошёл через комнату и, упёршись руками о каминную полку, склонил голову, его могучие плечи напряглись под тонкой тканью рубашки. Он дышал тяжело и прерывисто, словно только что пробежал многомильную гонку, а не прошёл несколько сотен ярдов.
Вайолет осталась стоять у порога, не решаясь сделать шаг вглубь. Комната, ставшая за последнее время почти что домом, вдруг снова показалась ей чужой и опасной. Тишина здесь была иной, нежели на плацу, — не звенящей, а густой, давящей, наполненной невысказанными словами и грузом его ярости. Они были заперты здесь вместе — он со своим демоном, а она со своим даром, который оказался одновременно и благословением, и проклятием. И этот путь, от публичного позора до уединённой клетки, был самым долгим и трудным, что ей довелось пройти.
— Он говорил о тебе, — хрипло проговорил Лео, не оборачиваясь. Его голос был низким и полным невысказанной ярости. — Этот жалкий червь. Говорил, что я... что я привязан к тебе, как собака на поводке. Что мой «ошейник» пахнет цветами.
Вайолет замерла, сердце её сжалось.
— Он сказал... — Лео с силой сжал каминную полку, его костяшки побелели, — что, может, мне стоит поставить тебя на цепь у своей кровати. Чтобы ты всегда была под рукой. Что так будет «удобнее» для меня.
Теперь она понимала. Это была не просто насмешка над его силой. Это было гнусное, унизительное оскорбление, направленное одновременно на него и на неё. Оно било в самое больное — в его страх быть зависимым, в его ярость от того, что он в ней нуждается, и в её положение, низводящее её до уровня вещи.
— Он думал, что может так говорить, — прошипел Лео, оборачиваясь. В его глазах снова вспыхнули опасные искры. — Он думал, что я позволю кому-то так... так осквернять то, что... — он запнулся, не в силах подобрать слово, но его взгляд, полный смятения и ярости, говорил сам за себя.
Он не разгневался из-за пустой насмешки. Он взорвался, потому что Гаррет коснулся самого незащищённого места в их странных, только формирующихся отношениях. Он осквернил ту хрупкую близость, что зародилась между ними в тишине архива и в темноте спальни, превратив её в нечто грязное и приземлённое. И Лео, со своей дикой, необузданной яростью, мог ответить на это только одним способом — грубой силой, стирающей оскорбление вместе с зубами обидчика.
Вайолет смотрела на него, и её страх окончательно сменился чем-то иным. Горечью. Пониманием. И странной, щемящей болью за него.
— Он ничего не понимает, — тихо сказала она.
— Никто не понимает! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала та самая одинокая боль, что она чувствовала в нём с самого начала. — Никто не понимает, что это такое! Они видят только слабость! Они не видят... — он снова запнулся, сжимая и разжимая кулаки.
— Они не видят силы, — закончила за него Вайолет. — Ни твоей, чтобы сдерживаться ради кого-то. Ни моей, чтобы выдерживать это.
Он замер, уставившись на неё. Гнев в его глазах пошёл на убыль, сменившись глубочайшим, изможденным изумлением. Впервые кто-то сказал это вслух. Впервые кто-то увидел в этом не его уязвимость, а проявление силы.
Он не сказал больше ни слова. Он просто стоял, глядя на неё, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь треском поленьев в камине, между ними повисло новое, безмолвное соглашение. Они были против всех. И в этом осознании была горькая, но безусловная правда.
Он стоял, упершись в камин, его спина была напряжённым луком, а дыхание всё ещё срывалось. Вайолет смотрела на его спину, на следы своих пальцев на запястье, и чувствовала, как её собственная броня трескается. Он был прав. Они были против всех. И в этой изоляции оставались только они двое — с их болью, их яростью и той странной, хрупкой связью, что пустила корни вопреки всему.
Она сделала шаг. Затем другой. Она не сказала ни слова, просто подошла к нему сзади и, подняв дрожащие руки, осторожно обвила его руками, прижалась щекой к его спине, между лопатками. Он вздрогнул всем телом, как от удара, его мышцы на мгновение окаменели. Он ждал упрёков, крика, слёз. Но не этого.
— Прости, — прошептала она ему в спину, и её голос был тихим и разбитым. — Прости, что он... что из-за меня...
Её слова растаяли в воздухе. Он медленно, очень медленно развернулся в её объятиях. Его лицо было искажено не гневом, а какой-то невыносимой усталостью и болью. Его золотистые глаза, теперь ясные, смотрели на неё с таким смятением, что у неё перехватило дыхание.
— Не смей, — его голос был хриплым шёпотом. — Не смей извиняться. Никогда.
И тогда его руки — те самые руки, что лишь час назад сокрушали кости — поднялись к ней. Но теперь их движение было иным. Это не была грубая хватка, не требующее обладание. Это было почти благоговейное прикосновение.
— Я... я сделал это, — в его голосе прозвучало отвращение к самому себе.
— Ты защищал нас, — возразила она, прижимаясь ладонью к его щеке. — Неистово. Глупо. Но защищал.
Его большая, шершавая ладонь с тонкими шрамами на костяшках с невероятной, почти пугающей осторожностью обхватила её запястье. Его большой палец начал двигаться — медленно, гипнотически, описывая бесконечно нежные круги по её воспалённой коже, словно пытаясь стереть саму память о своей силе. Это был жест не страсти, а сокрушённого раскаяния и заботы. Затем его пальцы двинулись выше, скользнули по её предплечью, ощущая под собой тонкость кости, и остановились на сгибе её локтя, где пульс отдавался частой, трепетной дрожью. Его прикосновение было тёплым, твёрдым и невыносимо бережным, словно он боялся, что она рассыплется в пыль от одного неверного движения.
Под его прикосновением её тело не замерло и не напряглось. Оно... растаяло. Мурашки побежали по коже, но не от страха, а от пробудившейся, щемящей нежности. Её собственная рука, лежавшая на его щеке, не осталась пассивной. Её пальцы пришли в движение, повторяя его жест — она так же мягко, с той же осторожностью, проводила подушечками пальцев по его скуле, ощущая напряжённую челюсть, следя, как под её ладонью дрожат его веки. Она чувствовала, как её собственное дыхание выравнивается в такт с его, как её сердце замедляет свой бешеный бег, убаюканное этим немым диалогом прикосновений.
