Она поднялась с неспешной, величавой грацией, которая, казалось, отрицала ее возраст, и подошла к камину.

— Начнем с основ. С герба.

Она неспешно поднялась и подошла к камину, над которым висело огромное, впечатляющее полотно. На нем был изображен грозный грифон с телом льва и крыльями, и головой орла. Он стоял на задних лапах, разрывая когтями и клювом тяжелые железные цепи.

— Герб дома Грифонов, — изрекла мадам Изольда, и в ее голосе впервые прозвучали ноты чего-то, отдаленно напоминающего гордость. — Щит червленый — это кровь, пролитая нашими предками в бесчисленных битвах за могущество рода. Она напоминает нам, что наше положение куплено дорогой ценой и должно быть защищено с той же яростью. Золотые скрещенные мечи — символ нашей готовности к войне и чистота нашей крови, не запятнанная слабыми союзами. — Она указала тростью на самого грифона. — Царь зверей и царь птиц, соединенные в одном существе. Господство над землей и воздухом. Непобедимость. Беспощадность. И цепи, которые он рвет, — это наши враги. Прошлые, настоящие и будущие.

Она повернулась к Вайолет, и ее взгляд снова стал ледяным.

— Вы должны знать этот герб лучше, чем собственное лицо. Его линии, его цвета, его смысл должны отпечататься у вас под веками, стать частью вашей крови. Ибо отныне, выходя в свет, вы — его живое воплощение. Любой ваш промах, любая слабость будут пятном не на вас, а на нем. Понятно?

Вайолет молча кивнула, чувствуя, как тяжесть этого знания уже давит на плечи.

— Прекрасно. Теперь — цветовая гамма, — мадам Изольда плавно переместилась к витрине, где под стеклом лежали образцы тканей. — Ваша личная палитра умерла. Забудьте о сиренево-лиловых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. Отныне ваши цвета — только вот эти. — Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила. По поводу вашего гардероба: Ваш личный гардероб умер. Он был уместен для скромной студентки из малого дома, но не для невесты наследника Грифонов. Вы еще не жена, но вы уже и не леди Орхидея в прежнем смысле. Вы — обещание. Обещание нашего могущества и вашей лояльности. И это обещание должно быть видно с первого взгляда.

Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей.

— Забудьте о сиренево-лиловых, серебряных и прочих блеклых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. С сегодняшнего дня и до конца своих дней вы будете носить только эти цвета. — Ее пальцы легли на три конкретных образца. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила.

Она выдержала паузу, позволяя словам впитаться.

— Ваш статус необходимо утвердить немедленно. К вечеру в ваши покои доставят первый комплект одежды, соответствующий вашему новому положению. Все ваши прежние платья будут изъяты. Все, без исключения. — Ее взгляд стал еще более пронзительным. — Ваша внешность — это не вопрос личного вкуса. Это инструмент политики, молчаливое заявление о вашей принадлежности к нашему дому. Каждый, кто смотрит на вас, должен мгновенно узнавать наши цвета. Вы более не имеете права на личные предпочтения. Вы должны не просто носить эту одежду. Вы должны принять тот факт, что отныне вы — часть нас. Ваша кожа должна принять эти цвета, как свою собственную. Еще раз: понятно?

— Понятно, — тихо ответила Вайолет, чувствуя, как последняя ниточка, связывающая ее со старым «я», безвозвратно обрывается. Ее собственная идентичность, ее бледно-лиловые и серебряные тона, ее скромный герб с увядающим цветком орхидеи, — всё это стиралось, как неважный карандашный набросок под жирными, властными мазками чужой кисти.

Последующие дни слились для Вайолет в одно сплошное, изматывающее упражнение на выдержку. Понедельник сменился вторником, среда за четвергом, но в кабинете мадам Изольды время, казалось, застыло. Каждое утро, ровно в восемь, Вайолет переступала порог этого дубового склепа, и ее ждали новые испытания.

Мадам Изольда была непоколебима и безжалостна, как метроном. Ее методы не знали ни поощрений, ни наказаний — только бесконечные, монотонные повторения, пока действие не доводилось до автоматизма, пока не переставало принадлежать самой Вайолет, а становилось просто функцией, свойством ее нового тела — тела невесты Грифона.

— Походка, — голос мадам Изольды раздавался сбоку, пока Вайолет мерно вышагивала по длине ковра. — Не семенить, как перепуганная полевая мышь. Не ковылять, как раненый на щите солдат. Вы — леди. Движение должно быть плавным, весомым, неотвратимым. Как движение лебедя по воде. Все видят его грацию, но никто не видит работы лап под водой. Снова.

На пятницу пришлись руки.

— Руки — это ваша визитная карточка. По их положению читают ваше настроение и происхождение. Не теребите платок. Не ломайте пальцы. Не прячьте их в складках платья, словно вам есть чего стыдиться. — Мадам Изольда хлестнула легкой тростью по пальцам Вайолет, заставив ее разжать непроизвольно сцепившиеся руки. — Они должны быть либо скрещены на уровне пояса — знак смирения и ожидания, — либо спокойно лежать на коленях. Пальцы расслаблены, кончики чуть соприкасаются. Покажите мне. Снова.

К субботе Вайолет уже могла проходить по залу с увесистым фолиантом на голове, не изменяя осанки, и час сидеть с идеально прямым позвоночником, не делая ни одного лишнего движения. Ее мышцы ныли от непривычного напряжения, спина горела огнем, но она молча сносила все, пряча усталость за все более и более непроницаемой маской.

Но самыми странными и тягостными были уроки, посвященные ритуалам. Мадам Изольда принесла массивный серебряный кубок, украшенный рубинами и все тем же гербом Грифона.

— Утреннее приношение, — объявила она, ставя кубок между ними на стол. — Первый и главный ритуал каждого дня. Едва вы проснетесь, вы должны будете наполнить этот кубок разбавленным вином, добавить в него каплю своей крови и поднести вашему супругу.

Вайолет почувствовала, как кровь отливает от ее лица.

— Каплю… крови? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.

— Совершенно верно, — ответила мадам Изольда, не моргнув глазом. — Это символизирует вашу готовность питать его силу и делиться с ним своей жизненной сущностью. Это акт величайшего доверия и подчинения. Вы подносите чашу двумя руками, взгляд опущен к его стопам. Он должен принять ее, сделать глоток и вернуть вам. Вы отпиваете остальное. Это скрепление союза, единение кровей перед лицом всего дома. Потренируемся.

Она заставила Вайолет репетировать это с пустой чашей десятки раз. Каждый раз, поднося холодный металл к воображаемому Лео, Вайолет чувствовала, как по ее спине пробегает холодок. Мысль о том, чтобы вновь подойти к нему так близко, о необходимости снова коснуться его, пусть и ритуально, заставляла сердце сжиматься от тревоги.

В воскресенье, когда за окном звонили колокола, призывая к утренней службе, мадам Изольда подвела итог недели.

— Вы — его утешение и его щит, — вещала она, обводя взглядом свою ученицу, сидящую в идеально правильной позе. — Ваша прямая обязанность — гасить его ярость, когда она направлена внутрь, грозя поглотить его самого. Но вы же должны быть первым, кто встанет на его защиту, если на него нападут извне. Ваша лояльность — вся без остатка, от кончиков волос до капли крови. Ваша жизнь, ваше тело, ваша воля — отныне его инструмент. Вы — самый важный и самый бесправный человек в его окружении. Вы поняли это?

Вайолет молча кивнула. Она поняла. Ее учили не этикету. Ее готовили к пожизненной службе. К существованию в золотой клетке, где каждое ее движение, каждый вздох и каждая капля крови будут принадлежать не ей, а древнему, безжалостному дому и его яростному наследнику.