Боцман Черкашин, одетый соответственно, идет из бани. Он идет мимо снежной горы, где дети играют в различные виды взрослых, поднимается по недлинному трапику к стандартному четырехэтажному дому, краска на котором съедается солеными ветрами за какой-нибудь месяц. Боцман думает об общежитии, о сытном обеде, о своем пароходе, штормующем сейчас в районе мыса Крильон. Вот тут-то боцмана и подстерегают.

Невеликий такой парнишка, лет пяти-шести, обгоняет Черкашина, разворачивается и плюхается ему прямо под ноги.

— Аккуратнее, брат, — говорит боцман, поднимая пацана. — Так и уши оттопчут.

И следует дальше, прибавив к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе и мысль о занятной ребятне. Но боцмана продолжают подстерегать. Этот же мальчишка. С теми же трюками и шлепаньем под ноги. Черкашин озадачен. И потому спрашивает не очень уверенно:

— Тебе, может, того… надо чего?

— Не чего, а кого. Отца ему надо, — слышит он строгий женский голос.

Пока моряк определяется со сторонами света, хлопает подъездная дверь, и на крыльце появляется молодая женщина. В халатике, прихваченном одной рукой на груди, другой — у подола. В тапочках на босу ногу.

Женщина не накрашена, и Черкашин не может определить — симпатичная она или нет.

— Отца ему надо, — повторяет женщина. — А мне не надо мужа. То есть муж мне — во, — показывает женщина на горло, на мгновение отпустив халатик на груди. — И что тут делать, а? — спрашивает также она.

Черкашин молчит, продолжая машинально отряхивать притихшего мальчугана. Но притихшего ненадолго.

— Ну и будь моим папкой. Чего тебе? — спрашивает пацан снизу.

— Вы кто по профессии? — деловито интересуется женщина.

Черкашин лаконично отвечает.

— A-а, дракон, — говорит женщина бесстрастно, демонстрируя знакомство с морским сленгом. И уже обращаясь к сыну, добавляет: — Пойдем обедать, что ли, мелкий собственник?

И Черкашин продолжает путь свой из бани, прибавляя к мыслям об общежитии, сытном обеде, штормующем пароходе, занятных пацанах и мысль о женщинах без мужей.

Сам-то боцман уже дважды разведен — работа такая. И последний развод, как Черкашину начинает казаться, он пережил именно с этой женщиной. «Ну и хватит, наверное, с меня», — также думает он.

Отвлекся на минуту от текста, чтобы бросить окурок в унитаз. Бросил, спустил воду. Ни хрена, подлец, не тонет. Тут-то я вспомнил плакатик, висевший в туалете Сахалинского книжного издательства: «Мужики, не бросайте окурки в унитаз. Они размокают и плохо прикуриваются. Сонька Золотая Ручка». Типичный островной юмор.

Смотался я на Сахалин ранней осенью. На пару дней смотался. Звучит? На пару дней… Конечно, не за свои бабки. Сахалинцы расщедрились. Юбилей там отмечали местного книжного издательства, которому я не чужой. В конце 80-х и поработал на острове, и книжечку выпустил. И теперь вот их щедротами приехал на юбилей. Гуляли так, как только сахалинцы умеют, — словно последний раз в жизни.

Друг Вовка пришел с очередной беременной женой. А та — с приятельницей, Галкой. В общем — Галка. Приятельница. Одна. И после всяческих застолий определили нас с ней на какую-то квартиру. Где мы всю ночь и прокувыркались. Хоть и выпили без меры, но сахалинская закуска — гребешки, крабы, икра — держали в тонусе. Тут даже такой пожилой хрен, как я, раздухарился. Пару раз даже с кровати упали. С Галкой. А та, хоть хрупкая на вид, с маленькой грудью и с попкой с арбузик, но вахту стояла как старый морской волк. Отец у нее стархмех на «Алдане». Может, в этом все дело. И еще все время подо мной изворачивалась, словно не веря, что я ее пригвоздил.

Часов в пять утра она все же притомилась и рванула домой — экзамен у нее был днем, чего-то такое по литературе. Филологиня она. А подробнее я не выяснял. Не до изящной словесности нам было.

А я только задремал, как звонок в дверь. Я даже сначала подумал, что снится. Потом подумал, что Галка чего-нибудь забыла. Лифчик там или колготки, мало ли… Открыл дверь, в трусах и с дурацкой ухмылкой на лице. Фиг там! Стоит мужик, помню, борода всклокоченная, видно, что тоже всю ночь квасил, и дико на меня смотрит. Сначала я опять подумал: Галкин хахаль, во, блин, влип. Стоило на Сахалин летать, чтоб получить по морде, можно было и в Москве на то же самое нарваться запросто.

А мужик оттолкнул меня в сторону и бросился кровать убирать. При этом матерно завывал: «У меня же через пятнадцать минут съемка!.. Ко мне же приезжает сам…» Ну и называет фамилию актера. Известного такого. Хриплым голосом поет всегда в шляпе. Съемка-то на квартире! Этот мужик квартиру использует по самым различным назначениям: и как бордель, и как студию, только успевай декорации менять! «Я же их, козлов, предупреждал… Ну, пи…сы, получат они у меня еще ключ!» И поименно перечислил их всех, то есть п…сов: и Вовку, и Колю Борисова, которого я ночью еле выгнал, так долго он краснобайствовал, что нам с Галкой все меньше времени на койку оставалось, сукин он сын!

Ну и я выкатился, тоже как распоследний сукин сын, в утренний и морозный Южно-Сахалинск. И тоже, представьте, без запасных носков! И ничего не соображая — спал-то всего с час. Ну и потрюхал куда-то, осматриваясь вокруг и в себе. Последний раз был я в Южном, дай Бог памяти, лет пятнадцать назад. Думаете, шибко тут все изменилось? Да ни фига подобного. Ларьков, конечно, добавилось. Маленькая лапка частного предпринимателя тщетно обшаривает проходящих. У тех, видать, с денежкой не густо.

Я купил баллон пива и стал искать пристанище. Все гостиницы размещались вокруг центральной привокзальной площади. Но повезло только в самой захудалой. В «Прибое» за 600 рублей в сутки мне предоставили четыре стены, койку, стул, стол и телевизор. Ну и класс! Я дернул пивка и благостно задремал. И снова в дверь забарабанили. Ну, думаю, неужели опять съемки? Ну, думаю, семь на восемь, да сколько же можно?!

А это Коля Борисов. А я опять в трусах. Он безмятежно-безмятежно, как только один и умеет во всем свете, молвил, в общем: «А мы тебя все внизу давно ждем». И удалился. А я стал собираться. Стал собираться, а сам думаю: сукины вы дети, да что же такое, раз в пятнадцать лет к вам выбрался, а ни поспать тебе толком, ни потрахаться, ни похмелиться. А когда вышел, увидел — Галка. Полегчало. Только смотрю, рядом — блондинка в серьезном теле. Коля глазки косит и шепчет на ухо: «Только брату ничего не рассказывай». А брат со мной работает, только в соседнем отделе. Ну и хватит о Сахалине. Пока хватит.

Окурок-то я бросал в унитаз в Доме творчества в Переделкине. Потому как именно тут и оказался, когда меня жена выперла. А куда мне еще было деваться? К старушке-матери? Типа, пожалей сынка-мужичка без запасных носков? Пожалей… А ей уже 84. И жалеть кого-то в таком возрасте ей очень даже затруднительно. Ну, то есть сил жалеть осталось в аккурат только на себя. И на посторонних, хоть и родственников, запасов уже никаких. Тем более что родственник пьющий и курящий. Встречайте, мамаша!

Вот так я угодил в Переделкино. А тут — компания. Витька Боланэгро, Слава Марьянов да Валька Капитонов. Валька — президент какой-то поэтической академии. Но его, оказывается, тоже жена выперла. Не посмотрела, что президент. Дала пинка под зад его превосходительству — и весь протокол. И стоит президент жутко похмельный, и вся скорбь мира у него не в глазах, а, как и положено русскому человеку, — под глазами. И просит президент раздолбая Витьку Боланэгро отвезти его хоть куда-нибудь. Поскольку задолжал Валя за президентские апартаменты в Переделкине уже значительную сумму, вот его и отсюда поперли. Незавидная жизнь у президентов, ежели вдуматься!

Я подошел к двери и услышал пронзительный глас скандала. Но глас был один. И принадлежал он, судя по всему, нужной мне чиновнице. Я, собственно, не прислушивался — она орала так, что и глухой бы расслышал. И из воплей ее я понял, что она скандалит с мужем по телефону. Что-то мне это не понравилось.