Ну ничего себе! Я только чуть-чуть попробовал себе представить, что надо будет лезть в холодный сырой мрак, где паутина, шорохи, что-нибудь мягкое и скользкое под ногой, по заплесневелым бревнам разбегаются какие-нибудь там мокрицы, ловить ежа, шипящего, в колючках…

— Да боюсь я туда лезть, — честно признался я.

— Лентяй, — сказал Сашка, засыпая. — Ну ничего… Может, он там мышей подавит…

И он заснул! Так же привычно, как в своей городской квартире. А я крутился на буграх кое-как набитого разбросанной крысами ватой матраса, ноги мои упирались в стену, казалось, потолок опускается все ниже… И Боже мой, как тихо было кругом! А где-то рядом, ну конечно же, рядом, на заброшенном теперь навсегда кладбище лежала в земле старуха, прожившая в этом доме всю жизнь… Всю жизнь! И когда я начал себе представлять эту ее жизнь, то понял, что это уже сновидение, я засыпал…

…Полная луна серебрилась в небе, еще темном в вышине. Но уже светлело у земли, на краю горизонта, там, где собиралось встать солнце. Поля и леса были погружены в дремотные росы, и лишь где-то неуверенно простукивал предутреннюю тишину далекий трактор. Это так я был настроен спросонья, под нетерпеливый Сашкин шепот.

— Быстрей, быстрей, да шевелись же, — покрикивал он тихо и яростно, бухая сапогами в разбитых, но присохших за ночь колеях.

Когда мы выбрались на широкую вчерашнюю грунтовку, он вдруг замедлил ход.

— Все равно не успеем. Надо пропустить его.

Издалека был слышен шум приближающегося трактора. Он неторопливо полз, нагоняя нас. Сашка от досады сморкался и тер нос рукавом штормовки. Наконец трактор настиг нас. Сидевшие в кабине двое мужиков осмотрели нас, переглянулись и засмеялись.

— Весело мужикам по утрам, — сказал я. — С чего бы это? Уже похмелились?

— Чего? А того. Рыбак рыбака… А они поди всё уже и выловили…

— Браконьерили?

Чего-то я не то, видно, ляпнул. Потому что Сашка посмотрел на меня зверь зверем и сказал:

— А мы-то с тобой чем занимаемся?!

А потом началось то, к чему я так старательно готовился все эти дни, но все равно боялся».

«Если бы этот городской пижон шевелился побыстрее, просыпаясь, да и шагал попроворнее, мы бы до трактора успели обобрать канаву, а потом бы мирно пересидели его в лесочке. А теперь растрезвонят мужики о чужаках, хоть и видно, что у самих рыльце в пушку. Да только они — местные, а с нами, в случае чего, церемониться не будут. На нас же всё и спишут.

Я спустился в канаву, проинструктировав Сережку на случай непредвиденного появления посторонних. Тут у меня стоял самолов. И я сразу заметил, что он не пуст. Сразу же, почти автоматически, пришло и небольшое привычное волнение, как всегда перед настоящей работой, где все зависит только от тебя.

При моем приближении ондатра забилась. Понятно, инстинкт самосохранения, но лучше бы она сидела спокойно. Ведь она еще глубже насаживала сама себя на крюки — в том их страшная хитрость.

Я выдернул рамку из ила, оберегая руки и от зубов ондатры, и от крюков. Конечно, было ей больно. Это даже трудно представить, как ей было больно. Надо было прибить ее. Сразу и быстро. Это не дело, чтоб она так мучилась. Я резко стукнул ей по голове палкой от рамки. Она затихла. Я стукнул для верности еще раз. Нам повезло. Взрослая.

Я обернулся. Я ведь забыл о нем на мгновение. И тут встретил его взгляд. Он так смотрел… Я выругал его в душе. Ох мне эти чистоплюи! Где-нибудь в городе три шкуры с ближнего сдерут, даже не поцарапав его при этом. А потом, тут же, не успев и покаяться, будут ахать в скверике над сломанной веткой или говорить гневные слова о том, что есть мясо, дескать, варварство! В общем, я сказал ему:

— Какого ты выпятился? За дорогой смотри!

Бьюсь об заклад, он еще никак не мог взять в толк, что мы занимаемся делом наказуемым. Да, впрочем, и не в этом была суть. Просто надо было привести его в чувство.

Я бросил ее в рюкзак, не освобождая от крюков — дома разберемся.

И потом мы обошли все примеченные мною вчера места. Попались еще три штуки: взрослая и две молодые. Неплохо, в общем, для таких залетных гастролеров, как мы. Очень неплохо.

В капканы попалась только глупая, этого года утка-слётка. Угораздило же ее влететь лапой прямо в капкан… Ее я тоже положил в рюкзак.

— Утка-то тебе зачем? — тихо спросил он.

— Сожрем. Вместе с перьями.

Он смотрел на все это как посторонний. Но как представитель высшего суда, верящий, что от возмездия, рано или поздно, мне не уйти. Он видел только жестокость. А это была добыча. Так в природе называется».

«Утку он обменял в соседней избе, у древнего деда. Обменял на молоко, картошку и огурцы. Мне стало немного легче. Почему-то утку я жалел больше, чем молча бьющуюся ондатру. Может, потому, что утке дано летать, чего нам не дано. Конечно, участь ее не становилась легче от того, что она оказалась теперь в другой избе. Но так уж мы устроены: с глаз долой…

Мы пообедали. Так настоял Сашка. Он сказал:

— А то еще не сможешь потом.

Дело в том, что нам предстояло обдирать шкурки. Хотя, будь моя воля, закопал бы я всю эту „добычу“ где-нибудь в лесу, не запоминая места, и постарался забыть, как сон дурной.

— Да понимаю я, — сказал Сашка. — Понимаю, что это были не самые приятные минуты в твоей жизни. Что ж? Искупи хоть часть греха, если ты уверен, что мы, вернее я, согрешили; помоги мне сделать так, чтобы не напрасно пропали убиенные твари.

Он приготовил таз с водой, тряпки, ножи. Освободив первую ондатру от крюков, он положил ее к себе на колени, подстелив предварительно тряпку.

— Учись, брат. Это дело тонкое.

Я только сейчас смог разглядеть ее внимательно. Действительно, красивый, сероватый с рыжим отливом мех плотно покрывал небольшое тело с короткими передними и сильно развитыми задними лапами с перепонками между когтистых пальцев. Длинный, лезвиеобразный хвост был покрыт жесткой черной кожей.

— Смотри, — сказал Сашка.

Он сделал надрезы вокруг задних лап и хвоста. Затем соединил эти надрезы между собой и, выворачивая шкуру, стал снимать ее с сизой тушки, подрезая жировую пленку остро отточенным ножом.

— И всех дел. Бери, пробуй.

Я решил: сделаю. Остальное — потом. Все потом — мысли, чувства, оценки.

И пока я кое-как справлялся с одной, Сашка закончил всю работу. Потом разделал и тушки.

— Мясо, между прочим, деликатесное, — сказал он. — Заграница им от импотенции лечится. А нам плевать. Нас эта проблема не волнует».

«Видел я в глазах его отвращение, видел. И потому оценил, что он сумел перебороть его. Или, во всяком случае, смог сделать вид. А когда я приготовил мясо ондатры, он даже набрался мужества отведать кусочек.

Конечно, с первого раза трудно. Еще бы. Но ведь без запаха крови все равно не проживешь! И не тешь себя надеждой.

Вот кстати. Странное дело, но те бабы, с которыми мы знакомились, влюблялись в него. Прямо с ходу. Честное слово. Но и всё. Ложились-то они со мной, так ничего от него и не дождавшись и втайне его ненавидя. Вы скажете — такие вам уж попадались… Возможно. Но он всегда, с упорством маньяка, пытался отыскать в них что-то человеческое. И они этого ждали от него! А потом ненавидели. За это же именно самое. А я с самого начала был убежден, что делать этого, то есть искать, не стоит. По многим причинам. И первая: в них этого нет. Поймите правильно. Я вовсе не утверждаю, что они хуже мужиков. Нет, Боже упаси. Просто они другие. Как с другой планеты. Чужие они нам. Ну как я ондатре. И всё. Но это, как говорится, теория. Но как-то на нас накатило. И мы женились. Бывает. И я отдал семейной жизни, славу богу, только полгода. Хватило на всю оставшуюся жизнь. Сережка же со своей мучается четвертый год. На что надеется? Я не говорил ему, но ясно видел, не слепой, как его — даже язык не поворачивается назвать супругой — посматривала на меня весьма недвусмысленно. Но я твердо знаю — друзей предавать невыгодно. Пусть кого-то и шокирует такая формулировка. А все это я поведал к тому, что без крови, пусть даже она прольется внутри тебя, не проживешь. Не тешь себя пустой надеждой».