Выйдя из лифта, Шарко помахал рукой молодому полицейскому.

— Мулен, я вас покидаю... Я заеду за Нилом в больницу... Потом мы пойдем к Уоллесу... Ему тоже нужна поддержка... Мы оставили в этой истории значительную часть себя...

Уоррен все еще думал, что ему мерещится.

— Как вы вошли?

Мужчина протянул свой костлявый, сгибающийся палец, но не произнес ни слова.

— Сюда? Но... но как это возможно? — пробормотал Уоррен, насторожившись.

Вокруг него были разбросаны маленькие перья — желтые перья прекрасного щегла. С широко раскрытыми глазами Уоррен продолжил свой монолог.

— Но... Щегол, он... он где? Он... он ваш?

Мужчина не встал. Он открыл рот, в котором было еще меньше зубов, чем в прошлый раз в библиотеке. Он выглядел на десять лет старше и все еще носил тот самый рубиновый свитер, который был по-прежнему безупречен. Мудрым и умирающим голосом восьмидесятилетний старик объявил:

— Я — щегол...

Буквы, с трудом вылезавшие из его горла, указывали на то, что ему осталось недолго. Как бы абсурдно это ни казалось, Уоррен сразу же ему поверил. Крики птиц, смешанные с ворчанием администратора в библиотеке, — это был он!

— Но... но как это возможно? За... зачем эти книги? Зачем исчезнуть? Вы... вы знали...

Вы могли бы избежать всего этого... Почему?

Зрачки человека-птицы теряли пигментацию, превращаясь в бесконечное множество крошечных белых и серых точек.

— Я... я владею силой этого человека... Он использует ее, чтобы творить зло... Я... творю добро с помощью... Птицы... уносят... души умерших... в рай...

Это их миссия... Они... проводники... Они...

Практически после каждого слова он пытался отдышаться. Кровь перестала приливать к его лицу.

— Убейте его... Вы... освободите... всех остальных...

Я... пытался спасти эти души... Я... иногда терпел неудачу...

Я приходил... слишком поздно... А... подойдите ближе...

Он поднял руку, скривившись от боли. Уоррен медленно наклонился. В этот момент старик, которого мягко ласкала смерть, обнял его.

— Я... старею... так быстро... когда... я... человек...

С поразительной скоростью его ямочки на щеках стали углубляться, а глазные яблоки — высыхать. Затем кожа на его губах раскололась на куски, а волосы падали на пол пучками. Он прижался своим открытым ртом к рту Уоррена, который механически открыл его, и положил руку ему на череп. Плотный, волосатый комок поднялся по гортани Уоррена, который не мог дышать и был на грани удушья. Он попытался оторваться от губ этого призрака, но псевдоскелет собрал последние силы, чтобы обездвижить его. Масса прошла через его горло, прежде чем была втянута стариком. Уоррен катался по полу, обеими руками хватаясь за кадык и кашляя, как утопающий, который приходит в себя после искусственного дыхания.

— В… ва… жена… и… ваши… дети… любят… вас… Они… в порядке…

Уоррен снова открыл глаза и увидел хрупкую птичку, лежащую на земле вместо посланника Бога. Он осторожно провел кончиками пальцев по маленьким безжизненным черным бусинкам, которые были покрыты тонкими кожными веками. Затем, сложив ладони в виде гнезда, он положил в него тонкое теплое тельце, прижал его к сердцу и пролил беззвучные слезы. Этот хрупкий посланник был добром! Он осторожно положил его посреди своей постели, продолжая гладить его череп, тонкий как яичная скорлупа. Его оперение вдруг задрожало. Уоррен подошел, приложив руку к горлу.

Внутри птицы готовился новый сюрприз! Ее живот раздулся, а затем беззвучно треснул. Обернутые тонкой пленкой плаценты, две длинные волосатые лапы прощупывали землю. Уоррен отступил, охваченный горьким ужасом.

Тело продолжало растрескиваться по всей длине, пока наконец не раскрылось пополам, как шоколадное яйцо. Из него вылезло уродливое черное паучище, рожденное внутренностями птицы. Его чудовищный живот, блестящий, как будто его только что начистили, был украшен тонким белым крестом, который делал тело похожим на флаг пиратского корабля. Крошечные пузырьки слюны собирались между его двумя челюстями, которые двигались в стороны, как лезвия секатора. Она пристально посмотрела на Уоррена, готовая выскочить, но ее задние лапы все еще были застрявшие внутри воробья. Прижатый к стене, застывший и на грани сердечного приступа, он чувствовал себя неспособным справиться со своим страхом, запертым вместе с ним в этой комнате. Он изо всех сил стучал в дверь и кричал, но его усилия были тщетны, поскольку противопожарные перегородки заглушали его крики. Он стучал, стучал, отчаянно. Он не сводил с нее глаз, ища предмет, которым можно было бы раздавить ее. В этом подвале не было никакого оружия, кроме подноса с едой на полу. За неимением лучшего, он снял одну из своих туфель. С таким скудным оружием и парализованный, он все же сделал шаг вперед. Отвратительное членистоногое, которое увеличивалось на глазах, достигнув размера кулака, выплевывало белесую пену, выпуская мощную струю, которая почти попала ему в лицо. Еле увернувшись, он снова прижался к стене, раскинув руки. Жидкость, выпущенная пауком, попала на ковровое покрытие и за менее чем десять секунд разъела его, выделяя кислотный запах, который мгновенно наполнил кроличью клетку.

Уоррен продолжал кричать, в отличие от своих двух соседей, которые подражали его крикам и смеялись над ним, взрывая пружины своих кроватей своими прыжками. Он бросил сандалию, которая пролетела мимо него. В ответ паук выпустил струю яда, которая почти коснулась его ног. Уверенная в себе, паук-ткачиха прыгнула на край кровати, чтобы легче до него добраться, а ее челюсти двигались все быстрее и быстрее, как будто она собирала новый запас яда. Спиной к углу, образованному стеной и дверью, он не мог уйти дальше. Если он не предпримет немедленных действий, она уничтожит его на расстоянии.

Он приблизился, согнувшись и используя поднос с едой в качестве щита. Уже перезаряженная, она попыталась изрыгнуть на его ногу, но он едва успел защититься с помощью своего спасительного щита. Пластик сразу же лопнул, издавая звук пробиваемой шины. У Уоррена было десять секунд, пока она перезаряжалась, и он вскочил с поднятыми руками. В тот момент, когда он собирался ударить со всей силой, массивный восьминогий шар выскочил и заскользил в складках одеяла на кровати. Как сумасшедший, он бил по матрасу везде, где ткань волновалась. Он поднял простыни, но ее там уже не было. Он бросился на пол, чтобы заглянуть под кровать, сжимая поднос за край, чтобы использовать его как топор. Дочь Зла бежала по ковру в его сторону, обе челюсти на уровне пола, как снегоуборочная машина! Пожирая его взглядом десятков выпученных глаз, она прыгнула ему на лицо, и он едва успел откатиться в сторону, чтобы увернуться. Она вернулась, еще более разъяренная, теперь уже размером с шарик для боулинга! Ее восемь лап, размером с клешни краба, работали в идеальной синхронности, а когти, похожие на клыки волка, вырывали из ковра петли. Он притворился, что не двигается, и, как при ударе справа в теннисе, нанес ей удар, когда она была в полёте. Ему едва удалось сдвинуть ее в сторону, настолько она была тяжела! Он встал на матрас, и как только ее тело, похожее на огромный шар из жира, снова появилось из-под кровати, он прыгнул обеими ногами на белый крест. Брюшко не лопнуло сразу, растянувшись до предела, как воздушный шар. Но в конце концов, пробитое в центре, как буй, чудовище с ядовитым поцелуем взорвалось. Густой сок впитался в ковровое покрытие, а лапы остались стоять точно там, где они были до удара.

— Попалась, грязная шлюха! — проворчал он, поднимаясь.

Он все еще топал ногами, как виноградари в огромном чане с виноградом. Его ноги выглядели так, будто их только что вынули из молочной ванны, они были покрыты чем-то похожим на кожу. Обильно промыв пальцы ног, он вернулся к тушке птицы и наконец завернул ее в бумажное полотенце. Он нежно положил его на дно мусорного ведра, а затем прилег, чтобы отдышаться.

Эта штука, которая вылезла из моего рта... Это была... она, это была паук! Это... это она нападала на меня каждую ночь! Да! Отбеливатель, чтобы растворить тела! Пауки переваривают свою добычу снаружи, прежде чем съесть ее! Они наполняют ее ядом, а затем всасывают! Два отверстия были для впрыскивания, как два клыка! Мой внезапный страх перед пауками! Они... они пожирают друг друга, они боятся друг друга!