Уоррен планировал покинуть свою башню из слоновой кости, как и каждый день, около девятнадцати часов. Таким образом, он возвращался в Марль-ле-О, свою родину с населением менее двухсот человек, в лучшем случае между восемнадцатью часами и двадцатью часами тридцатью минутами. Привязанный к своей родной Пикардии, как ракушка к скале, он предпочитал по утрам и вечерам мчаться по национальным трассам, чем постоянно общаться с сильно нервничающими пригородными жителями.

Ему повезло, потому что он работал из дома два дня в неделю, и мог позволить себе совмещать жизнь в деревне с жизнью в мегаполисе, наслаждаясь и сельским комфортом, и парижской зарплатой.

Он поднялся со своего удобного кожаного кресла, блестящего, как светлячок, и бросил утомленный взгляд через огромное панорамное окно, прежде чем исчезнуть. Луч света диагонально рассекал строгий интерьер, прежде чем упасть на ковер цвета огненного червяка, слегка согревая этот безликий кабинет. Он наклонился, прислонив уставшую голову к тонированному стеклу. Здесь, со своей гималайской вершины, он возвышался над большей частью агломерации и чувствовал себя в некоторой степени в безопасности от этой яростной толпы. Еще один день прошел, подумал он вслух, все проходит так быстро... так быстро... Он засунул руки в карманы, задумчиво посмотрел на крошечных муравьев, которые бегали в разные стороны внизу, без видимой цели. Внушительные насекомые монополизировали территорию, толкая более слабых, которые преграждали им путь, в то время как другие, прилипшие к асфальту, суетились на месте, обнюхивая все, что попадалось им на пути. Две длинные колонны этих членистоногих тянулись по обе стороны центральной аллеи, по которой ездили металлические жуки и свинцовые термиты, и Уоррен напряг зрение, чтобы увидеть, как далеко простираются эти ровные ряды, но ему это не удалось. Слишком далеко, на фоне туманного горизонта, он прищурился, опустив тяжелые веки. Эйфелева башня, утопающая в токсичном дыме, агонизировала вдали. Зрачки Уоррена расширились, зрение помутилось, пульс замедлился. Наполовину заснув, он покачал головой, схватил куртку, хлопнул дверью и, в конце концов, пошел на свое место в муравейнике.

В конце концов, он тоже был его частью...

Он прошел под Триумфальной аркой, из которой нескончаемым потоком вырывались клубы горячего выхлопного газа. Болезненные пары витали над гравием, из которого сочился маслянистый деготь, и затуманивали на горизонте мягкие изгибы аномально огромного красного солнца. Запах бензина, смешанный с угарным газом, разъедал его легкие и вызывал тошноту. И так было каждый день в конце этого адского лета 1999 года.

Два парня в джинсах, заправленных в резиновые сапоги до колен, высунули головы из глубокого рва напротив фермы нового владельца, которым был никто иной, как Сэм.

— Думаешь, он уехал навсегда? — прошептал Дэвид, разворачивая кепку, как рэпер. Я немного боюсь...

— Да, его четырехколесного мусорного бака больше нет, можно идти! — уверенно ответил Эрик. — Иди за мной, мы не зря прошли эти три километра по лесу!

Два одиннадцатилетних мальчика пересекли дорогу, оставляя за собой следы грязи на асфальте, бросились под навес и наконец прислонились к сараю во внутреннем дворе. Солнце медленно исчезало за опушкой леса, удлиняя тени деревьев окружающего леса до их ног.

— Ладно, начнем с бойни, — продолжил Эрик, едва отдышавшись. Ты все еще хочешь ее увидеть, я надеюсь?

— Не знаю... Ты... ты уверен, что он не вернется?

— Да, говорю тебе! Он не скоро появится! Давай, пойдем!

Они пересекли двор по диагонали, пиная белый гравий, который отскакивал от красной кирпичной стены длинного здания. Эрик уже тайком посещал это мрачное место, но для Дэвида это был первый раз.

— Черт! Закрыто! — разозлился Эрик, тряся массивную ручку. — Старик обычно никогда не закрывает!

— Черт... Что теперь будем делать?

— Вернемся на скотобойню... Ты обязательно должен это увидеть! Это очень круто! Ладно, вернемся в сарай...

Смотри, они там! Повернись!

Дэвид послушался, опустив руки. Эрик энергично расстегнул ремни старомодного хаки-мешка, на котором было грубо написано маркером «U.S.. - Он вытащил из него рогатку, аккуратно завернутую в чистую тряпку.

Изготовленный братом Эрика, этот инструмент в значительной степени способствовал внезапному сокращению популяции птиц в деревне. Подросток вырезал из камеры тракторного колеса мощную резинку, а затем выточил дерево в своей столярной мастерской, чтобы вилка была идеальной. Она была красивой, и они берегли ее как редкую драгоценность. Эрик поднял камешек с дорожки, лег на землю, опираясь на локти, протянул резинку к лицу, закрыл один глаз и отпустил. Камешек взлетел, поскакал по охристым черепицам и, тихонько звякнув, упал в серую пластиковую водосточную трубу.

— Осторожно, ты разобьешь плитку! — встревожился Дэвид.

Пфф... Ты никудышный, совсем не попал!

— Ага! Давай, попробуй, ты такой умный! — резко ответил Эрик, бросая на него вызывающий взгляд.

Дэвид приготовился. Его репутация непревзойденного стрелка была не под сомнением, поэтому он был уверен, что попадет с первого раза. Гравий просвистел в воздухе и вонзился в голову курице, которая упала замертво, уткнувшись клювом в землю. Ее сородичи продолжали клевать, ничем не обеспокоенные, покачивая шеей из стороны в сторону при каждом шаге.

— Да, прямо в голову! Давай, теперь моя очередь! — воскликнул Дэвид, уже наводя цель указательным пальцем.

Как только он попал индюку в горло, крепкая птица закрякала, яростно махая крыльями. Пучки перьев отлетели и возбудили гусей, которые отдыхали стаей из шести птиц в углу, и теперь все вместе набросились на агрессоров. Вокруг раздавались крики, и на ферме началась суматоха. Пока индюк окрашивал землю в ярко-красный цвет, длинношеие дамы организовались в V-образную формацию, чтобы провести групповую атаку, твердо решив заставить злоумышленников заплатить за такое бесчестье.

— Давай, пошли отсюда! — крикнул Эрик, которому уже на пятки наступал самый внушительный из гусей.

Дэвид не стал ждать команды и бросился под навес, с сумкой на плече. Его кепка слетела, Эрик поймал ее на лету, и они скрылись в лесу. Сегодня они хорошо повеселились, и, конечно же, новый хозяин не будет доволен...

Через три четверти часа Уоррен наконец прибыл в свой порт приписки.

После того как он припарковал машину в гараже, он, как обычно, украдкой заглянул в окно кухни. Бет, почти вечно прикованная к ручке сковородки в это время суток, не была там, ее заменил английский кокер, запертый в комнате.

Весело лая, он царапал передними лапами дверь, и Уоррен слышал, как его прерывистое дыхание проникает под дверь. Он собирался открыть дверь, чтобы поздороваться со своим другом, но Бет остановила его.

— Нет, сюда, в гостиную!

Мелодичный голос его жены приятно зазвучал в его ушах, окончательно развеяв мрачные мысли, накопившиеся за долгий рабочий день. Дети бросились к нему и обняли его, еще до того как он вошел в гостиную.

— С днем рождения, папа! — воскликнули хором близнецы.

Они протянули ему маленький пакет, неловко завернутый их милыми ручонками. Он забыл. Тридцать восемь лет...

— Спасибо, мои птенчики, большое спасибо!

Он наклонился, позволив язычку галстука волочиться по полу, и они прижались к нему. Бет выделилась на темном фоне, украшенная роскошным легким платьем, по которому тянулась фарандола из разноцветных маргариток.

Ее волосы, светлые, как пшеница, скошенная в лучший апрельский день, струились каскадом шелковых прядей и окутывали воздух сладким фруктовым ароматом.

— Нет, ты видишь, мы не забыли тебя, — ласково прошептала она ему на ухо. — Это было ужасно — притворяться сегодня утром, ты знаешь...

Он тоже обнял ее, продолжая гладить детей по головам.