Спрятавшись за кучей листьев на верхушке дерева над скамейкой, щегол беспомощно замер. Она не могла вмешаться, эти два медбрата, никогда не отходящие далеко от Уоррена, не отпускали его ни на шаг. Вырвав из своего пуха перо, она бросила его в потоки теплого воздуха, которые мягко обдували листву роскошных дубов.

— Как... как... как они... умерли? — рыдал он.

Скажите... скажите мне... что они... не страдали... Скажите мне...

Мулен говорил медленно, неторопливо.

— Нет... Они были... убиты во сне... Они ничего не почувствовали...

Иногда ложь лучше правды, потому что такая ложь, какой бы жалкой она ни была, приносит хоть какое-то утешение. Зачем ему признаваться, что его жену нашли с разорванной влагалищем, что она умоляла его быть рядом с ней? Тот, кто не лжет, лишен чувств, тот, кто говорит правду, лишен совести.

— И... и как? Он опустил голову на руки.

— Брусчатка... как и у других... У них не забрали ноги, ни сердца... Остальное... нетронуто.

Он снова уткнулся лицом в рубашку полицейского, а затем обнял его, как детёныш гориллы, который находит свою маму. Он почти кричал. Страдание должно было выйти наружу, но на данный момент это было возможно только с помощью крика.

Надзиратели подбежали, держа руки в карманах, но Мулен знаком показал им, чтобы они дали ему еще пять минут.

— Мистер Уоллес... Я... я должен идти... Я... я зайду к вам, обещаю...

Он кивнул, белые халаты бросились обратно в его мягкую клетку, и, поскольку он не успокаивался, ему ввели целый арсенал успокоительных средств, чтобы, как они говорили, помочь ему. С пустым взглядом он рухнул, и пробуждение будет тем тяжелее.

Разочарование и блаженство сражались в извращенном уме Сэма. Разочарование, потому что его напыщенные сотрудники не смогли устранить Уоррена и не знали, где он прячется.

Его разум, подчиненный требованиям гнусного животного, которое в нем поселилось, не позволял ему испытывать ни малейших чувств ни к своему давнему товарищу, ни, собственно, к человеческому роду в целом. Все они вызывали у него отвращение, и каждый раз, когда вечером поступали пакеты с сердцами, он тратил время на то, чтобы проклясть каждого, кому принадлежало каждое из них. Пожирая их, он считал, что навечно заключает их души в тюрьму, не давая блуждающим душам обрести покой. Убийство стало его единственной навязчивой идеей, и чистка шла полным ходом. Уничтожить семью Уоллеса, не убивая его самого, было, в конце концов, гораздо разумнее. У этого предателя будет достаточно времени, чтобы открыть для себя многогранность страдания. А этот Шарко, какое удивление его ждет, когда он вернется! Он поймет, что никогда не должен был с ним связываться. Нельзя так издеваться над ним перед камерами и остаться безнаказанным, нельзя убить четырех его лучших сотрудников и не получить сурового возмездия. Он не будет убивать его сразу, предпочитая подождать его реакции, просто чтобы немного развлечься...

Его предприятие приносило ему радость и спокойствие.

Поршни были идеально смазаны, турбины работали на полную мощность. Новые клиенты прибывали потоками — пять за ночь, графики были плотными, общая организация велась мастерски под руководством Лионеля, сроки соблюдались, а прибыль накапливалась быстрее, чем пшеница в зернохранилище. Если когда-нибудь дело пойдет наперекосяк, у него будет достаточно денег, чтобы исчезнуть без следа, а затем продолжить свою деятельность в другой стране. Но пока что он ничем не рисковал.

Сорняк собирался вернуться из Гвианы, нагруженный догадками, которые никому не были нужны.

Да, он был опьянен счастьем, чувствуя себя невидимым. И он был им, почти...

В аэропорту люди, овеянные слезами радости, целовались. Одинокие женщины находили своих мужей, которых не видели долгие месяцы по профессиональным причинам, и бросались им на шею. Дети бегали за ними, а отец, обрадованный, обнимал их, давая волю своим эмоциям. С другой стороны, слева, была зона вылета. Влюбленные, неспособные расстаться, обнимались в последний раз, обещая друг другу все на свете. Они держались за руки так долго, как могли, позволяя слезам затмить улыбки. Длинные, монотонные и бездушные конвейерные ленты неумолимо уносили их друг от друга. Затем она бежала к окнам, чтобы увидеть, как он садится в металлическую птицу, продолжая махать ему рукой. Он все еще видел ее из иллюминатора, грустную, но она его уже не различала. Тем не менее, она оставалась там, красивая, упорно махая руками в пустоту, то быстро, то медленно, пока самолет не пробил облака. Тогда она опустила глаза и ушла, с разбитым сердцем. В проходах, справа, чувствам больше не было места. Адский шум мегафонов, повторяющих записанные фразы, был полностью заглушен жалобами опоздавших и криками вечно недовольных. Маленькие желтые шарики катились по табло, записывая грубые цифры, которые привлекали всеобщее внимание. Люди толкались, чтобы занять лучшее место перед бесконечными очередями, а спешащие мчались с чемоданами на тележках, оскорбляя всех, кто осмеливался преграждать им путь.

Позади блуждали потерявшиеся люди, с пропитанными потом рубашками и галстуками на спине, в поисках возможных информаторов, которые могли бы вывести их из этого лабиринта. Мулен находился посреди толпы, вынужденный следовать за потоком этого человеческого моря. Он сменил форму на более обычную одежду, более подходящую для юноши его возраста. Широкие джинсы, клетчатая рубашка и тщательно начищенные ботинки. Он также надел свои круглые очки, поскольку из-за опухших глаз не мог носить линзы. Сначала он был совершенно потерян, но в конце концов нашел зал прилета, через который должны были прибыть инспектор и Нил. Подталкиваемый как возбужденными женщинами, так и обезумевшими бабушками, он оказался прижат к перилам.

Появились первые пассажиры, и он сразу же разглядел инспектора в конце зала, чья голова на добрых двадцать сантиметров возвышалась над черной массой. Он замахал руками, чтобы выделиться из этой толпы пингвинов, почти улыбаясь, но очень быстро вспомнил о своей мрачной миссии.

Шарко, который задавался вопросом, что Мулен может здесь делать, положил руку на плечо Нила, чтобы направить его в сторону полицейского. Они прошли через плотную и заледенелую толпу.

— Здравствуйте, инспектор. Мистер Нил... Проходите, пролезайте под ними.

Он поднял багровые бархатные шнуры, инспектор наклонился, Нил не испытывал такой необходимости. У них все равно не было чемоданов, и они могли сразу уходить.

Мулен без единого слова повел их к машине, так ускорив шаг, что Нилу пришлось бежать своим особым образом. Едва войдя в подземный гараж, инспектор резко остановился, удивив маленького человека, который наткнулся на его спину.

— Мулен, скажите, что не так! Это из-за того дела?

Как обстоят дела?

— Да, это дело...

Он повернулся, погрузившись глазами в глаза инспектора. Он постарался преодолеть свои предубеждения, обращаясь не к своему начальнику, а к другу.

— Жан, это ваша жена, она мертва, и ее родители тоже, все трое убиты...

Он выпалил все это одним дыханием, не останавливаясь. Долго созревавшие слова вылетели из его уст, как только он открыл рот. Инспектор уронил сумку, которая с грохотом упала на пол, заставив зазвенеть миски. Нил, ошеломленный, последовал его примеру.

— Ч... что? Моя... моя жена! Нет! Это невозможно! Скажите, что это не так!!!

Слова отскочили от почерневших от загрязнения столбов и грязного потолка, а затем разнеслись по лестничной клетке. В конце лестницы пассажиры обернулись. Мулен не мог вымолвить ни слова, он чувствовал себя глупым, беспомощным и проклинал эту несправедливость, отгоняя взглядом любопытных, которые осмеливались остановиться. Инспектор рухнул на колени, и они с двойным глухим стуком ударились о пол. Мулен видел, как он плачет впервые, и никогда бы не подумал, что такой колосс, с таким гранитным лицом, может расплакаться, как ребенок. Нил, потрясенный и более чем опечаленный за одного из немногих людей, которые ценили его по достоинству, встал перед ним, поднял его подбородок рукой и поднял ему голову. Он погрузился в его фарфоровые глаза, прежде чем обнять его. Его руки едва обхватили шею Нила, но тепло его сердца было явно ощутимо. Инспектор поднялся, подтянув Нила за собой, и обнял его, как плюшевую игрушку, ту самую плюшевую игрушку из его нежной юности. Он спрятал лицо в хрупких плечах карлика, используя их, чтобы излить на них поток нескончаемых слез. Наличие человека, в плечо которого можно было поплакаться, пусть даже такого маленького, доставило ему огромное облегчение. Сначала держась в стороне, Мулен подошел, чтобы обнять его за руку. Трое товарищей по несчастью оставались там, не считая времени, которое шло, гнусное и подлое.