Три минуты спустя они поднялись по ступенькам, настолько ловко, что дерево не заскрипело. Сначала они занялись близнецами, оставив лучшее на потом. За неимением кирпичей, их кулаки, твердые как отбойные молотки, подошли бы для этой цели. Лионель энергично подошел к кровати Тима, оставив Ромуальду заботу о Томе. По сигналу Лионеля, в момент Т, их кулаки обрушились на лица малышей. Они ударили так, как будто это были взрослые, так что их руки без труда проникли вглубь и закончили свой путь в задней части черепа детей, которые даже не успели проснуться. Уснуть, чтобы никогда больше не увидеть дневного света, разве есть в мире что-то более позорное?
Женщина, Бет, ничего не слышала, о чем свидетельствовало ее медленное и спокойное дыхание. Раскрывая ровно столько пожеланий, сколько нужно, она выставила ногу из-под простыни. Окруженные нечестивыми мыслями, с высунутыми языками и слюной на губах, мясники с окровавленными правыми руками встали по обе стороны от ее кровати.
— Ты ничего не делаешь, ты только смотришь, прошептал Лионель. Она для меня, и только для меня... Я заслужил ее...
Ромуальд, лицо которого разделила почти вертикальная улыбка, кивнул. Он отступил назад и побежал усаживаться на ротанговый стул, который стоял в конце комнаты. Скрестив руки и свесив ноги, он был готов смотреть представление. Лионель понимал: он, смешной лысый мужчина с измученным лицом, никогда бы не получил такой удачной возможности обладать такой красотой. Она была великолепна. Изящество и хрупкость струились по его изгибающемуся позвоночнику теплым потоком, скользя по его пояснице. Он не осмеливался прикоснуться к ней. Ему было достаточно смотреть на нее и ласкать ее своими мыслями. Расстегнув ширинку, он получал удовольствие, просто глядя на ее ангельское лицо. Но его инстинкты, или, вернее, инстинкты его животного начала, были другого мнения. Она должна была принадлежать ему. Его инстинкты велели ему соединиться с ней, чтобы оплодотворить ее всей своей дикостью. Он не мог больше сдерживаться, душная, невыносимая горячка наполняла его чувства и делала его взрывоопасным. Она была перед ним, предлагала себя, расцветала, рассыпая свой пыльцу на простыни. Он мог делать с ней все, что хотел, Сэм сказал ему это. Деликатно, как сделал бы внимательный муж в брачную ночь, он лег рядом с ней. Его похотливые глаза были настолько яркими, что почти создавали ореол вокруг кровати. Она проснулась.
— Что...
Он ударил ее по лицу, просто чтобы немного успокоить. Он просто хотел, чтобы этот момент был волшебным, большего он не просил. Ромуальд ничего не говорил, он просто держал свой член в руках и полировал его, как легионер, который чистит свои ботинки. Улыбаясь, как клавиатура аккордеона, он балансировал на двух задних ножках стула. Его семенная трубка, сначала розовая, потом ярко-красная, обнажала его две детские щечки, а потом периодически открывала рот, как голодная.
— Но... нет!! П... прекратите!! Уоррен!!!
— Его здесь нет, мадам. Он не сможет вас спасти, он не должен был нас сдавать! Это его вина! Не злитесь на нас! Мы просто делаем свою работу. Ваш муж — грязный копатель, он должен заплатить! Скажем так, вы погасите долг! Скажите нам, где он!
Он держал свою руку, похожую на мясницкий крюк, вокруг горла красивой куклы. Одно нажатие, и ее хрупкая шея, похожая на шею фламинго, лопнула бы, как пробка от шампанского.
— А... а мои сыновья? Вы... вы их оставите? Я... я умоляю вас, не делайте им больно!
— Слишком поздно, мадам. Приказ есть приказ. Они не страдали, не беспокойтесь! Только то, что нужно, без излишеств. Хорошая работа, доверьтесь нам! Мы профессионалы, мы делаем свою работу хорошо или не делаем вообще!
О чем думают люди, которые умирают? Только они сами знают. Собрав все свои силы, она ударила его в грудь. Ее кулаки, нежные кокосовые орехи, только отскакивали и еще больше возбуждали гнусного насильника. Если бы она только знала, что насильники питаются сопротивлением своих жертв, она бы не шелохнулась и, возможно, заслужила бы чистую смерть...
— Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок! Нет! Почему?
Почему мы, почему мои дети, наши дети?
— Из-за вашего мужа, конечно! ! Он нас сдал, Гвиана!! Этот маленький ублюдок!! Он не мог держать рот на замке?
Готовясь ударить, он поднял руку, но в последний момент сдержался: - prima nocte» ждала его с распростертыми объятиями. Он разделся. Сначала рубашку, пуговица за пуговицей, неторопливо, затем брюки. Его ремень с треском упал на пол. Чем больше он тянул время, тем сильнее было чувство власти. Он был на ней, давя ее нижнюю часть живота своими тяжелыми боками, и все, что она могла сделать, это ударить его в грудь. Он дал ей пощечину, которая сломала ей челюсть и оставила на половине щеки синяк с нечеткими краями. Твердый, как дубовый брусок, член Ромуальда пропитался вязким и липким соком, а шум его точных и регулярных движений руки полз по стенам.
— Ему не следовало нас трогать! Он не знает нашей силы... Кем он себя возомнил, а?
Вторая пощечина, более сильная, выбила ей три зуба.
С лицом, покрытым пурпурными пятнами, она не могла произнести ни слова. В ее голове мелькали только образы. Приятные, красивые образы. Кокер, который лизал ей кончики пальцев, радостно лаял, выглядя уверенным. На море, меньше месяца назад, когда Тим вернулся в слезах, потому что выпил чашку. Она смеялась как клоун, а Уоррен подражал ей, и от хохота у него все лицо покрылось слезами. И тогда, когда она была на пятнадцать лет моложе, когда Уоррен надел ей на палец это кольцо. Да, она хорошо это помнила, она чувствовала его здесь, на своем безымянном пальце. Она улыбнулась про себя, и эта улыбка согрела ее и обезболила, пока лесоруб проникал в нее с ледорубом в руке. Она видела себя ребенком, когда мать заплетала ей длинный хвост, а затем аккуратно обвязывала волосы красивой красной резинкой, говоря: - Все готово, теперь можешь идти играть, но не возвращайся слишком поздно! - Она вспомнила своего отца, который ничего не говорил, сидя у камина и вылизывая глазами свою сложенную вчетверо газету. Он качался на кресле-качалке, и она обожала этот скрип, простоватый и полный воспоминаний. Уже в то время она заставляла мальчиков терять голову, и как же они весело проводили время, когда все собирались вместе!
Монстр, находящийся на ней, вырывал ей гениталии, двигаясь взад-вперед, как будто сверлил бетонную стену. Она страдала, но в основном внутренне.
Уоррен, где ты, когда я нуждаюсь в тебе как никогда? Тим, Том, мои сыновья! Нет!
Пока тот, кто был на ней, совершал свое отвратительное деяние, зритель кончал от счастья, издавая длинный животный стон. Как калькулятор и метроном, машина с блестящим черепом строгала ее изнутри, вызывая потоки крови, которые растекались идеальными кругами по чистым простыням, которые она застелила этим утром. Пустой и уклончивый взгляд Бет выдавал скорее моральное, чем физическое страдание, и даже если ее сердце еще билось, она уже была мертва. Он мог пилить, пробивать, прокалывать, она ждала только одного: чтобы он покончил с ней. Но этого не происходило, он продолжал, бессильный, и поток счастья не хлынул. Он рычал, как лев в клетке, пока его штык не стал мягким, мягче, чем язык быка! Нет, он, король насильников, слуга этих дам, не смог совершить последний акт! Зеленый от ярости, слюноотделяющийся, он слез.
— Импотент, импотент, ты просто дерьмо! ! — крикнула она ему в лицо, смеясь. Грязный маленький дерьмо!!
Этот жалкий провал, поглощенный взглядом Ромуальда, вывел его из себя. Он поднял обе руки, и прямо перед тем, как они обрушились на кремовое лицо молодой женщины, она подумала: Мои сыновья, мой муж, я люблю вас. И я всегда буду любить вас. Уоррен, я всегда буду рядом, недалеко. И, главное, никогда не забывай нас...
Она выпятила грудь, а потом ничего... Ее кольцо, которое она сжимала в руке на протяжении всего своего мученичества, покатилось по полу, закрутилось и наконец остановилось в углу, на разбитой рамке, в которой была фотография ее детей...
