Ей вспомнился разговор между водителем Сергеем и Владом. Они говорили о двух братьях с прозвищами Приправычи. Егор и Демид, соляные магнаты.

— Какому-то мужчине на «Мерседесе», имени его я не знаю.

— Госномер машины запомнила?

— Я на него даже не посмотрела.

Ложь. Она чётко запомнила, что номера правительственные. В серии были три буквы «А», номер начинался с цифры 10, а вот дальше — провал. Не то 101, не то 1001.

— Как он выглядел?

— Высокий, стройный, в костюме, — в общих чертах описала она Егора Завьялова, потому как посчитала, что обязана выдать хоть какие-то подробности той встречи.

— Цвет волос? Глаз? Особые приметы?

— Ничего такого, он показался мне обычным. Волосы и глаза я не рассмотрела, было слишком темно.

— Чую, темнишь ты, красавица, — следователь сощурился, сблизил их лица. — Всё надеешься на своего хахаля?

— Мне скрывать нечего… Простите, как вас по имени-отчеству?

Следователь замахнулся. Ева села прямее, но глаза не отвела. Он сделал вид, что хотел пригладить волосы, потом включил камеру и вернулся обратно за стол. Завёл свою шарманку по новой:

— Вернёмся к началу. Как именно Влад убедил вас участвовать? Какие аргументы приводил?

Тишина. Ева опустила голову, глядя на слегка дрожащие руки. Спросила тихо:

— Почему вы всё время спрашиваете одно и то же? Я уже всё рассказала.

— Нужно убедиться, что в ваших показаниях нет противоречий, — пояснил следователь спокойно. — И что вы действительно не знали о незаконности действий. Расскажите про ту ночь подробнее. Что именно вы делали?

Она уставилась на изогнутую ножку настольной лампы и с безразличием начала рассказ.

— Вы понимаете, что оказались втянуты в серьёзное преступление? — после получасового хождения вокруг одной единственной темы спросил дознаватель.

— Да… Теперь понимаю. Но я, правда, не знала. Мне казалось, это какая-то шутка.

— А почему вы не сообщили в полицию, когда поняли, что происходит что-то незаконное?

Потому что обезумела от гормонов и двое суток кряду изнывала от удовольствия в руках разнузданного мажора! Такой ответ ему сгодится?

— Я… я не знаю.

В комнате снова воцарилось тяжёлое молчание, прерываемое лишь скрипом ручки по бумаге. Ева обнимала себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Спасибо за показания. Мы проверим всю информацию, — подвёл итог следователь и закрыл папку с уголовным делом.

Ева встала, ноги подкашивались. Следователь нажал кнопку вызова конвоя.

— Я ведь правда не знала… — напоследок попыталась уверить она.

— Я понимаю, — с наигранным сочувствием ответил он. — Но теперь всё будет зависеть от результатов расследования.

Камера маленькая, душная, с зарешеченным окном под потолком, через которое пробивался тусклый свет. Бетонные стены выкрашены в унылый серый цвет, местами облупившаяся краска обнажала грубую поверхность бетона. Четыре железные койки, прикрученные к полу, скрипели при малейшем движении. На стенах — несколько пожелтевших плакатов с правилами внутреннего распорядка, исписанных каракулями предыдущих заключённых. В углу — обшарпанный умывальник с ржавым краном и унитаз, отделенные тонкой, покосившейся перегородкой.

С «коллегами» по несчастью Ева уже успела свести знакомство.

Крупная женщина с грубыми чертами лица, Зинаида, бывший бухгалтер. Её обвиняли в крупном мошенничестве с бюджетными средствами.

Света, наоборот, худая, нервная, с бегающим взглядом и измождённым лицом — бывшая учительница. Обвинялась в распространении запрещённой литературы среди учеников. Ева так и не решилась спросить, что это за литература, но чутьё подсказывало, что это было что-то связанное с пропагандой фашизма.

Молоденькая Галя была самой дерзкой. Татуировки на руках, пирсинг в губе и весьма острый язык. На шее у неё виднелся синяк. Ей вменяли серию краж из супермаркетов и нападение на охранника.

В камеру вошли конвоиры. Между ними — Ева со скованными наручниками руками. Одежда на ней измята, волосы растрёпаны. Она выглядела изнурённой, но пыталась держаться прямо.

Её освободили от оков. Тяжёлую железную дверь заперли.

— Ну что, наговорилась со следователем? — ворчливо спросила бухгалтер Зина, бросая взгляд на часы. — Время-то уже к вечеру.

— Небось следак под юбку лез, — язвительно предположила хамоватая Галя. — А то что ж так долго?!

Ева молча прошла к своей койке, опустилась на скрипучую кровать, обхватив колени руками.

— Слышь, горемычная, водички не желаешь? — мягко спросила учительница Света, доставая из тумбочки посуду.

Ева кивнула, сделала глоток воды из алюминиевой кружки.

— Что хоть спрашивал? — участливо поинтересовалась Света.

— Ничего нового. Те же вопросы… в сотый раз.

— А че, правда за госизмену сидишь? — Галя, шаркая шлёпанцами, подошла ближе, подкурила сигарету. — Или придумала всё?

— Отвянь от неё, лярва, — погрозила пальцем Зинаида. — Не видишь, устал человек. В тишине побыть хочет.

Света снова наполнила кружку водой из чайника, подала Еве:

— Вот, выпей ещё. Может, полегчает.

Вкус здешней воды ей совершенно не нравился. Как и еда, и обстановка, и гнетущее ожидание.

Ева взяла посудину дрожащими руками, сделала глоток. В камере повисло тяжёлое молчание. Слышно только, как капала вода из крана, да где-то вдалеке скрипели металлические двери.

— И долго тебя ещё мурыжить будут? — Света скомкала в руках растянутые рукава кофты и нервно принялась теребить ткань.

— Пока не докажу свою невиновность, — Ева устало опустила голову на плоскую подушку, от которой разило плесенью.

— Ха! Да кто ж тебе поверит? Тут таких умных много было, — фыркнула Галя, затоптала окурок и выбросила в ведро.

— Галка, мымрятина, а ну кончай человеку надоедать. Брысь к себе на шконку, — строго осадила Зина татуированную девицу.

Ева перевела взгляд на потолок, потом и вовсе закрыла глаза. Даже воздух в камере казался тяжёлым и душным, пропитанным запахом хлорки и несвежего белья.

Её всё время преследовала одна и та же мысль. Всё из-за Влада. Словно сама вселенная говорила: «Очнись! Проанализируй! Он совершенно тебе не подходит». И рациональная её часть соглашалась со всеми доводами.

Внезапно дверь камеры открылась. В камеру вошли двое надзирательниц. Обе в униформе и какие-то совершенно бесполые, если верить фигурам.

— Булатова, на выход, — гаркнула та, у которой из-под кепи выглядывали светлые волосы, собранные в пучок на затылке.

— Насовсем? — с отчаянием спросила Ева, приподнимаясь.

— А ну живо греби сюда, убогая! — рявкнула напарница светловолосой и сняла с пояса резиновую дубинку.

Ева мгновенно поднялась и встала лицом к стене, руки скрестила за спиной, чтобы охрана СИЗО могла надеть наручники.

Её грубо схватили за локти. Надзирательница с дубинкой не преминула больно ткнуть концом резиновой палки между лопатками. Повели куда-то по коридору. Точно не на допрос, а вглубь казематов. Ева молча переставляла ноги. Сердце мчалось галопом.

Поставили у стены рядом с такой же обшарпанной металлической дверью, которая вела в её камеру. Залязгали тяжёлые засовы.

Задержанную втолкнули внутрь, пришлось снова встать лицом к стене, чтобы сняли наручники. Вот только на сей раз она повернулась с улыбкой.

За столом в дальнем углу камеры сидели двое мужчин. Первый — лысеющий мужчина лет пятидесяти в костюме и белоснежной рубашке с накрахмаленным воротником. Перед ним на столе лежал кейс. А другой… Ева едва дождалась, когда выйдут надзиратели, затем с тоненьким всхлипом кинулась Владу на шею.

Он порывисто обнял её, и все мысли, что лишали сна и требовали жёстких и безотлагательных решений, испарились.

— Всё, маленькая, всё, — зашептал он и успокаивающе погладил по спине. — Завтра всё закончится. Смотри, это наш адвокат, Юлий Данилович, очень толковый.

Ева, не переставая прижиматься щекой к мужскому плечу, скосила взгляд на юриста. Тот чинно кивнул и весьма неловко улыбнулся.