Элизабет оказалась в весьма неловком положении, поскольку такой ситуации она явно не предвидела. Сознавая, что молчать больше нельзя, она дала ему понять, что с тех пор ее чувства подверглись настолько значительным переменам, что его нынешние заверения в привязанности доставляют ей огромное удовольствие, и она не может принять их без благодарности. Этот ответ, безусловно, осчастливил его; и он выразил свою радость с той теплотой и нежностью, какие присущи только без памяти влюбленным мужчинам. Если б Элизабет осмелилась в эту минуту встретиться с ним взглядом, она бы заметила, как сильно его лицу шло выражение крайнего умиления; но, несмотря на то, что она не видела этого, она прекрасно его слышала и с каждым новым словом все больше убеждалась в истинности его любви.

Они шли вперед, хотя и не совсем понимали куда; но обращать внимание на такие мелочи сейчас было просто невозможно. Элизабет вскоре узнала, что сегодняшним откровениям они обязаны, прежде всего, его тетке, которая действительно по дороге домой заехала к нему в город и рассказала о своем путешествии в Лонгбурн. Подробно остановившись на разговоре с Элизабет, она даже пробовала воспроизвести отдельные фразы, которые, по мнению ее милости, свидетельствовали о стремлении Элизабет любой ценой заполучить ее племянника. Под конец, пожаловавшись на упрямство барышни, леди Кэтрин попыталась хотя бы с него взять слово не заключать помолвки; однако джентльмен такого обещания давать не стал. Таким образом, результаты ее встречи с мистером Дарси оказались прямо противоположными тем, которых она ожидала.

– Зато она вернула мне ту надежду, – сказал он, – с которой я уже почти расстался. Видите ли, я достаточно хорошо усвоил одну черту вашего характера, которая после разговора с тетушкой помогла мне убедить себя в том, что, если бы вы решительно и бесповоротно были настроены против меня, вы бы открыто признались в этом леди Кэтрин.

Покраснев и улыбнувшись, Элизабет ответила:

– Пожалуй, вам на самом деле уже довелось узнать, на что я способна со всей своей прямотой; ведь, однажды наговорив вам в лицо столько гадостей, впоследствии я вряд ли бы стала воздерживаться от того, чтобы не оскорбить вас и в присутствии ваших родственников.

– Но разве в своих высказываниях вы были неправы? Несмотря на то, что некоторые ваши обвинения я считаю необоснованными, мои собственные поступки действительно заслуживают порицания. Они непростительны, и теперь я даже не могу вспоминать о них без отвращения к самому себе.

– Полагаю, мы не станем с вами ссориться, пытаясь выяснить, на кого же следует возложить б(льшую часть вины, – проговорила Элизабет. – Ни мое, ни ваше поведение в тот вечер на самом деле нельзя назвать безукоризненным; но надеюсь, что с тех пор мы оба научились быть более вежливыми.

– Боюсь, что для меня это не станет большим утешением; и едва ли я так легко смогу отделаться от тех воспоминаний, которые в течение многих месяцев причиняли мне невероятные страдания. И уж тем более я никогда не смогу забыть ваш укор: «…если б вы вели себя как джентльмен». Это ваши слова. Произнося их тогда, вы, скорее всего, не догадывались о том, что они станут для меня настоящей пыткой; хотя, должен признаться, я и сам не сразу это понял.

– Я действительно не ожидала, что они так подействуют на вас и оставят в душе столь сильный отпечаток. Я даже не думала, что вы вообще их услышите.

– Я верю вам, ибо мне кажется, что в то время вы считали, будто я лишен возможности воспринимать все так, как это делают самые обычные, нормальные люди. Я даже помню, как вы изменились в лице, когда сказали, что я просто не в состоянии обратиться к вам настолько любезно, чтобы вы согласились уделить мне хотя бы минуту внимания.

– Ах, прошу вас, не повторяйте то, что я говорила. Теперь это уже ни к чему. Я и так извела себя упреками.

Мистер Дарси также упомянул свое письмо.

– Как быстро, – спросил он, – как скоро оно позволило вам составить обо мне лучшее мнение? Читая его, верили ли вы тому, что в нем было написано?

Элизабет объяснила, какое оно произвело на нее впечатление, и призналась в том, что постепенно она даже начала расставаться со всеми своими предрассудками.

– Я знал, – произнес он, – что это письмо должно будет причинить вам боль, но считал, что оно необходимо. Надеюсь, вы уничтожили его. В нем есть одна часть – начало, которое настолько ужасно, что, будь это в моих силах, я бы никогда не позволил вам прочитать его еще раз. Оно содержит такие выражения, которые обязательно заставят вас опять возненавидеть меня.

– Я, конечно же, сожгу письмо, если вы полагаете, что это так важно; однако, несмотря на то, что мы оба смогли убедиться в изменчивости моих взглядов, я готова заверить вас в том, что теперь они постоянны.

– Когда я садился за это письмо, – проговорил Дарси, – я думал, что совершенно спокоен, но сейчас понимаю, что писал его, находясь в пресквернейшем расположении духа.

– Пожалуй, вы начали его действительно несколько грубовато, но закончили совсем иначе. Ваше прощание, например, способно растрогать даже самое черствое сердце. Но давайте больше не будем говорить о письме. Чувства того, кто отправлял его, и той, что получала, теперь настолько отличны от прежних, что все былые недоразумения уже давно стоит предать забвению. Я хочу поделиться с вами своей философией: нужно вспоминать только то, что доставляет радость.

– Вряд ли я смогу принять это воззрение. Возможно, вы предпочитаете извлекать из прошлого одни лишь приятные воспоминания еще и потому, что многого не знаете. Со мной все обстоит несколько иначе. Я не в состоянии забыть то, что навсегда засело в моей памяти. Всю свою жизнь я был невероятно эгоистичным человеком. Мне с раннего детства рассказывали о том, что хорошо и что плохо; однако никто не объяснил мне, насколько важно также умение владеть собою. Меня обучили множеству правил, но ни одно из них не запрещало мне быть гордым и самонадеянным. К сожалению, я рос единственным ребенком в семье, и родители баловали меня. Будучи людьми крайне добрыми и великодушными, каким особенно являлся отец, они не только не препятствовали, но скорее способствовали тому, чтобы я стал эгоистичным и надменным, чтобы относился ко всем свысока, чтобы ценил прежде всего себя и презирал чувства других. Вот таким я рос; и таким бы и остался, если бы не вы, моя дорогая, любимая Элизабет. Вы не представляете, сколь многим я обязан вам. Вы преподали мне урок, жестокий на первый взгляд, но полезный. Именно вы поставили меня на место. Тогда, подходя к вам, я ничуть не сомневался, что получу ваше согласие. Вы же показали мне, насколько я жалок со своими претензиями на то, чтобы обладать любой понравившейся мне женщиной.

– А вы действительно считали, что я приму вас?

– Конечно. Мое тщеславие позволило мне убедить себя в том, что вы просто не можете не желать моих ухаживаний.

– Возможно, это я дала вам лишний повод так думать, но, поверьте мне, я действовала неумышленно. Я вовсе не хотела вводить вас в заблуждение. Как же вы, должно быть, возненавидели меня после того вечера!

– Возненавидел? Ни в коем случае. Разумеется, я очень разозлился, однако вскоре мой гнев был обращен на того, кто действительно его заслуживал.

– Мне ужасно неприятно, но я все-таки должна спросить вас, о чем вы подумали, увидев меня в Пемберли. Вы, наверное, рассердились на меня за то, что я приехала.

– Отнюдь. Я был просто удивлен.

– Но ваше удивление едва ли было сильнее моего, ибо я никак не ожидала, что вы будете со мной так любезны. Моя совесть подсказывала мне, что я этого не заслуживаю.

– Во время той встречи, – ответил Дарси, – я стремился к тому, чтобы показать вам, что вовсе не собираюсь держать обиду за прошлое. Я надеялся получить ваше прощение и добиться того, чтобы вы перестали думать обо мне только плохо и чтобы поняли, что я прислушался к вашим упрекам. Я затрудняюсь сказать, как скоро во мне появились и остальные желания; но вполне возможно, что уже через полчаса после того, как я увидел вас.