От стыда у Элизабет подкашивались ноги. Отныне она не могла думать ни о Дарси, ни об Уикеме без горького осознания собственной слепоты, пристрастности, предубежденности и глупости.

«Господи, как отвратительно я поступила! Я, которая гордилась своей дальновидностью! Я, которая думала, будто имею ум, которая насмехалась над щедрой прямотой своей сестры и лелеяла собственное тщеславие в беспочвенном и преступном недоверии. Как унизительно это открытие! Боже, как унизительно! Будь я влюблена, и даже тогда я едва ли могла бы так ослепнуть. Но грех мой не любовь, а тщеславие. Довольная вниманием одного и оскорбленная пренебрежением другого с самого начала нашего знакомства, я стала воплощением предвзятости и невежества, я лишилась разума во всем, в чем оказывался замешан один или другой. До самого этого дня я не знала, что я такое есть».

От себя к Джейн, от Джейн к Бингли метались ее мысли, покуда она не вспомнила, что сочла объяснения Дарси надуманными, и потому тут же вернулась к чтению. Эффект от повторного чтения разительно отличался от прежнего. Как теперь могла она усомниться в его утверждениях после ужасных своих открытий, как могла поверить одному его слову и отвергнуть другое, назвав его ложью? Он заявляет, что совершенно не подозревал о любви Джейн. Как назло, Элизабет никак не могла вспомнить, что думала по этому поводу Шарлотта. Однако сомневаться в справедливости портрета сестры, набросанного его рукой, не приходилось. Она понимала и видела теперь, что чувства Джейн, хотя сильные и постоянные, редко прорывались наружу, что манеры ее оставались ровными и одинаково приветливыми ко всем, а все это не очень-то согласуется с представлениями о настоящей любви.

Дойдя до той части письма, в которой упоминается ее семейство в терминах самых обидных, усмиренное ее негодование сменилось отчаянным стыдом. Справедливость его обвинений вдруг так сильно ее поразила, что на поиск оправданий не осталось никаких сил; и те речи во время бала в Незерфилде, на которые он ссылался, и то, что видел мистер Дарси в первый день их знакомства, не могло оставить в его сознании отпечаток более сильный, чем тот шрам, что теперь пересек ее душу.

Комплимент в свой адрес, а также в адрес сестры она, разумеется, тоже не могла не почувствовать. Он утешал, но не в силах был смыть тот стыд, который навлекло на себя их семейство. Только поняв, что страдания Джейн стали делом рук самых близких ее родных и что репутации их обеих был нанесен почти непоправимый урон, Элизабет почувствовала смертельную тоску и желание провалиться сквозь землю.

Побродив по аллее еще часа два, передумав все, что можно было передумать, вспомнив обо всем, о чем стоило помнить и следовало забыть, утешая себя, пытаясь смириться с этим трагическим, роковым поворотом, совершенно иначе осветившим все ее былое и нынешнее существование, и вспомнив, наконец, о том, что дома ее, должно быть, давно уже потеряли, Элизабет направилась в Хансфорд. Входя в дверь, она дала себе слово выглядеть спокойной и приветливой, будто ничего не случилось; но, видимо, оттого, что все силы ее ушли на то, чтобы обещание свое выполнить, разговор как-то не клеился.

Сразу же после прихода ей рассказали, что пока она была на прогулке, к Коллинзам по очереди заходили оба джентльмена из Розингса. Мистер Дарси пробыл всего пару минут, зато полковник Фитцуильям просидел с соседями, по крайней мере, час, все ждал ее возвращения и даже собирался уже пуститься на поиски. Элизабет могла лишь сделать вид, будто жалеет о том, что они не встретились, но в душе она была этому рада. Полковник Фитцуильям отныне не занимал ее мыслей. На уме у нее нынче было только роковое письмо.

Оба джентльмена покинули Розингс на следующее утро; и мистер Коллинз, спозаранку гулявший вдоль ограды, дабы поклониться господам на прощание, принес домой радостную весть о том, что те пребывали в добром здравии и вполне бодром настроении, особенно если принять во внимание ту печальную разлуку, что потрясла сегодня в Розингсе всех. Целый день мистер Коллинз то и дело забегал к соседям, чтобы утешить безутешных леди Кэтрин и мисс де Бург, переживших расставание с близкими; и в одно из своих возвращений он явился с посланием от благодетельницы, из коего следовало, что меланхолия ее столь сильна, что ее милость непременно желает видеть их всех к обеду.

Элизабет не могла смотреть на леди Кэтрин и не думать, что, будь на то ее воля, она могла бы сидеть теперь рядом с ней на правах ее будущей племянницы; и она невольно улыбалась, представляя себе растерянность и негодование ее светлости. «Что бы она сказала? Как бы себя повела?» – такими нехитрыми вопросами занимала себя мисс Беннет во время трапезы.

Первой темой обсуждения стало сокращение количества домочадцев в Розингсе.

– Уверяю вас, я так живо это ощущаю, – вздыхала леди Кэтрин. – Мне кажется, никто не переживает боль разлуки с друзьями так остро, как я. Дело в том, что я очень привязана к этим мальчикам, а они, я знаю, души не чают во мне. Как не хотелось им уезжать! Но с ними так всегда. Мой милый полковник держался очень браво до самого последнего момента; но вот Дарси переживал расставание даже острее, чем в прошлом году. Определенно за это время его привязанность к Розингсу только выросла.

Мистер Коллинз тяжело вздохнул, мать и дочь благосклонно улыбнулись.

После обеда леди Кэтрин заметила, что мисс Беннет, похоже, не в духе, и немедленно сама нашла тому объяснения, предположив, что та печалится из-за предстоящего вскоре собственного отъезда.

– В этом случае, милочка, я советовала бы вам написать письмо матери и попросить позволить погостить здесь подольше. Миссис Коллинз очень рада вашей компании, это по всему видно.

– Я очень обязана вашей милости за это доброе приглашение, – возразила Элизабет, – но не в моих силах его принять. Мне необходимо быть в городе в следующую же субботу.

– В таком случае вы пробудете здесь всего шесть недель. Я полагала, что вы останетесь у нас на два месяца. Я так и сказала миссис Коллинз еще до того, как вы приехали. У вас не может быть причин, чтобы уехать так скоро. Миссис Беннет, несомненно, могла бы уступить вам еще пару недель.

– Да, но не мог бы мой отец. В своем последнем письме он торопил меня с возвращением.

– О, но если над вами может сжалиться мать, то, что же мешает поступить так и отцу? Дочери, как правило, редко заботят отцов. И если вы захотите пробыть здесь еще целый месяц, то я смогу подвезти вас до Лондона. Я собираюсь туда на недельку в самом начале июня; и, поскольку Доусон ничего не имеет против ландо, для одной из вас в нем вполне хватит места; а если к тому же и погода будет прохладная, в ней смогут поместиться обе, потому что все вы достаточно стройные.

– Мадам, вы сама любезность. Боюсь, однако, мне лучше придерживаться изначального плана.

Странно, не леди Кэтрин не роптала.

– Миссис Коллинз, вы непременно должны отправить вместе с барышнями слугу. Вы знаете, я всегда говорю только то, что действительно думаю, и я терпеть не могу, когда юные особы путешествуют сами по себе, да еще и, не приведи Господь, в почтовом дилижансе. Вам следует об этом позаботиться. Такая самостоятельность мне вовсе не по душе. Юных леди необходимо постоянно оберегать, о них нужно заботиться, и все должно соответствовать их будущему положению в обществе. Когда моя племянница Джорджиана прошлым летом отправилась в Рамсгейт, я распорядилась насчет двух лакеев для нее. Мисс Дарси – дочь покойных мистера Дарси и леди Анны из Пемберли. А иначе и быть не могло, ведь у нее такое положение. Я чрезвычайно внимательна к этого рода вещам. Миссис Коллинз, вместе с девушками вам следует отправить Джона. Очень хорошо, что я о нем вспомнила. С вашей стороны было бы дурно отпустить их в одиночестве.

– Мой дядя должен прислать за нами слугу.

– О! Ваш дядя! Он держит мужчину-слугу? Я очень рада, что у вас есть кто-то, кто заботится о таких мелочах. А где вы смените лошадей? Ну конечно, в Бромли! Если в «Белл» вы сошлетесь на меня, вас там примут вполне прилично.