За волнением и слезами к Элизабет не замедлила явиться головная боль, которая к вечеру разрослась настолько, что, учитывая нежелание видеть мистера Дарси, она решила не ходить нынче в Розингс, куда Коллинзы были приглашены на чай. Миссис Коллинз, убедившись в том, что подруге ее действительно нехорошо, не стала ту уговаривать и, кроме того, всеми силами попыталась смягчить напор со стороны мужа, который, увы, все же был неизбежен. Однако к чести мистера Коллинза следует заметить, что на этот раз он ограничился лишь мрачным пророчеством того, как не понравится такая вольность леди Кэтрин.
Глава 34
Когда они ушли, Элизабет, словно из желания еще больше разжечь вражду с мистером Дарси, заняла себя ни чем иным, как перечитыванием всех писем от Джейн, полученных ею с тех пор, как она оставила Лонгбурн. В строках сестры не было ни жалоб, ни описаний страданий в прошлом, ни повести о печалях нынешних. Но в каждой ее весточке ощутимо больно не хватало той приветливости и легкости, что определяли стиль Джейн раньше, и Элизабет понимала, что былая ее безмятежность теперь скрыта от людей тяжелыми грозовыми тучами. Барышня вчитывалась в каждое слово, что исподволь сообщало ей о боли, с таким вниманием, которого эти письма едва ли удостаивались при первом прочтении. Постыдное смакование мистером Дарси несчастья, причиной которого стал он сам, сделало сострадание Элизабет тяжелой доле сестры еще острее. Большим утешением для нее была мысль о том, что визит его в Розингс должен закончиться уже послезавтра, и еще б(льшим то, что почти через две недели она снова увидит Джейн и всеми своими силами, что дает ей любовь к сестре, постарается излечить ее раненную душу.
Думать об отъезде мистера Дарси из Кента без того, чтобы не вспоминать, что вместе с ним Розингс покинет и его кузен, Элизабет не могла; однако полковник Фитцуильям, оставаясь милым, как всегда, вполне ясно дал ей понять, что планов своих о счастье с ней никак не связывает, а потому у самой Элизабет не было причин грустить о разлуке со своим новым знакомым.
Она сидела, глубоко задумавшись, когда неожиданно прозвенел дверной колокольчик; и сердце ее встрепенулось при мысли, что это может быть только полковник, который однажды уже заходил в Хансфорд поздно вечером и теперь вполне мог появиться здесь снова, чтобы справиться о здоровье мисс Беннет. Впрочем, догадка эта вскоре рухнула, а сердце ее больно заныло, когда к ее страшному удивлению на пороге гостиной показался сам мистер Дарси. Он казался чем-то смущенным, и потому как-то суетливо начал расспросы о ее недомогании, заодно оправдывая свое появление здесь тем, будто надеялся услышать, что барышне стало лучше. Элизабет отвечала гостю с холодной любезностью. Он присел на пару минут, а потом, встав со своего стула, начал нервно вышагивать по комнате. Девушку это удивило, но она все же не проронила ни слова. После молчания, длившегося несколько минут, он приблизился к ней и горячо, оживленно заговорил:
– Тщетно я боролся с собой. Теперь ничто уже не поможет. Мне более не сдержать своих чувств. Вы должны позволить мне рассказать, как пылко и страстно я в вас влюблен!
Трудно передать словами, какое изумление вызвало это заявление у Элизабет. Она вздрогнула, вспыхнула, смутилась, открыла рот, но промолчала. Реакцию ее мистер Дарси воспринял как одобрение, и потому немедленно вслед за этим последовала искренняя и страстная его исповедь о том, как долго и как сильно любит он эту девушку. Его речь лилась плавно и уверенно, но за повестью о сердечных его муках он вынужден был коснуться темы более приземленной, и здесь красноречием его завладела скорее гордость, чем любовь. В словах звучало осознание собственного превосходства и низкого ее положения. Мистер Дарси упомянул и о семейных препятствиях, неизбежно встающих на пути серьезных намерений, чем неосознанно обидел Элизабет еще сильнее.
Но, несмотря на всю свою глубокую неприязнь к молодому человеку, она не могла не проникнуться благодарностью к мужчине, в котором разбудила невиданную бурю страстей; и, хотя намерения ее эта исповедь ничуть не изменила, она даже немного пожалела мистера Дарси, потому что удар, который он должен был получить, несомненно, ранил бы его в самое сердце. Впрочем, обстоятельная его речь с каждой минутой подкрепляла ее решимость сопротивляться, а потому очень скоро всякая жалость к молодому человеку потонула в бездонном омуте ее гнева. Медленно, но верно закипая, Элизабет из последних сил старалась держать себя в руках. Мистер Дарси закончил свой монолог описанием страсти, которую, несмотря на отчаянные и многочисленные попытки, он так и не смог усмирить. В завершение он выразил горячую надежду на то, что страдания его увенчаются согласием мисс Беннет принять его руку и сердце. Когда он это произнес, Элизабет без труда заметила, что в нем нет и тени сомнения относительно ее ответа. Он лишь говорил о мрачных своих предчувствиях и волнении, но лицо его при этом продолжало светиться радостью триумфатора, предвкушающего близкую победу. Данное обстоятельство едва ли сыграло ему на руку; и, когда он замолчал, Элизабет, раскрасневшись, встала.
– В таких случаях, как этот, – заявила она, – принято, как я полагаю, выражать личную глубокую признательность за оглашенные страстные чувства, невзирая на то, что ответ другой стороны может быть так неравен по страсти. Вполне естественно, что кто-то должен испытывать благодарность; и если бы лично я могла похвастаться теперь этим чувством, то, наверняка, не стала бы томить вас ожиданием услышать «спасибо». Но я не могу. Я никогда не ставила себе цели добиться вашего расположения, да и вы сами прониклись ко мне привязанностью ценою многих и долгих мучений. Мне претит причинять кому-либо боль, однако я искренне надеюсь, что она не продлится долго. То чувство неприятия вас, что родилось во мне задолго до вашей сегодняшней исповеди, едва ли хоть сколь-нибудь существенно изменится после страстного вашего объяснения.
Мистер Дарси, который стоял, облокотившись на камин, и пожирал ее взглядом, ловил каждое слово с обидой, по силе ничуть не меньшей, чем собственное его удивление. Лицо его стало бледным от гнева, и каждой своей клеткой он отказывался поверить услышанному. Он видимо боролся с собственными чувствами и не открыл рта до тех пор, пока окончательно не убедился в том, что все это ему не почудилось. Затянувшаяся пауза леденила кровь Элизабет. Наконец зазвучал его глухой, подавленный от волнения голос, пытавшийся казаться спокойным.
– И это тот ответ, на который я так рассчитывал! Позвольте мне лишь узнать, отчего, отчего так мало вы прилагали усилий к тому, чтобы быть любезной, сообщая мне свой отказ? Впрочем, теперь это уже неважно.
– Я также могла бы спросить, почему вы так намеренно меня оскорбляли, говоря о том, что полюбили меня против воли, против разума и против принципов? Не является ли это достаточным оправданием нелюбезности, если таковую вы и усмотрели в моих словах? Впрочем, помимо этого пустяка, у меня есть и более серьезные нарекания в ваш адрес, и вам о них прекрасно известно. Будь сердце мое к вам холодно, будь безразлично или даже благосклонно, как смели вы надеяться на то, что есть на свете сила достаточная, чтобы заставить меня принять руку человека, разрушившего, возможно, навечно счастье самой любимой и любящей сестры в этом мире?
Когда Элизабет произнесла это, цвет лица мистера Дарси изменился, но смущение его быстро прошло, и он не сделал ни малейшей попытки к тому, чтобы прервать барышню, которая тем временем продолжала:
– У меня есть все мыслимые и немыслимые причины, чтобы думать о вас плохо. Нет и не может быть обстоятельств, сумеющих оправдать вашу несправедливость и бессердечность в том самом деле. Вы не смеете, вы не можете отрицать, что стали главным, если только не единственным орудием их разлуки. Вы, и только вы, одного выставили на публичное порицание за капризность и легкомыслие, а другую на осмеяние светом за так и не сбывшиеся надежды, ввергнув тем самым обоих в самую глубокую пучину боли.
