Орлов встал. Он смотрел на Косяченко спокойно, но я видел, как в его глазах пляшут саркастические искорки.

— Ефим Борисович, мы всецело ценим ваше мудрое руководство и ваш неоценимый вклад в наш проект, — произнес он медленно, и от этой вежливости веяло арктическим холодом. — Однако, выездная группа уже сформирована и работает по утвержденному протоколу, согласованному, в том числе, и со службой безопасности. Любые изменения в ее составе требуют новых согласований и могут привести к задержке в работе, что, как вы сами заметили, недопустимо в свете «оперативного реагирования на вызовы».

Косяченко понял, что его загнали в угол его же собственными формулировками. Он на мгновение растерялся, ища, к чему бы придраться. Я понял, что с этим человеком бесполезно спорить на языке логики. Его интересовал не результат, а только процесс, в центре которого должен был находиться он сам.

— Хорошо! — наконец выдавил он. — Пусть пока группа работает в прежнем составе. Но! Я требую полной и исчерпывающей отчетности по каждому выезду! Немедленно! Хочу видеть ежедневные сводки, аналитические записки по каждому инциденту, протоколы действий каждого члена группы! Чтобы я мог в любой момент оценить динамику и, при необходимости, внести коррективы в нашу общую стратегию. Семён, проконтролируйте!

С этими словами он резко развернулся и, не прощаясь, вышел из кабинета, оставив за собой звенящую тишину.

— Что ж, — тихо сказал Орлов, глядя на закрывшуюся дверь. — Могло быть и хуже. Он мог бы потребовать ежедневную презентацию на сто слайдов.

Толик издал звук, похожий на рычание. А я стоял и понимал, что моя работа в НИИ НАЧЯ будет требовать от меня не только гениальных алгоритмов, но и железных нервов, чтобы выдерживать столкновения с «аномалиями» подобного рода. И это, пожалуй, было самой сложной задачей из всех.

Уход Косяченко оставил после себя в кабинете тяжелую, гнетущую тишину, похожую на затишье после сильной, но бессмысленной грозы.

Все понимали, что буря миновала, но небо так и не прояснилось. Наоборот, на горизонте сгустились новые, бюрократические тучи.

— Ежедневные сводки… — наконец нарушил молчание Толик, глядя в свой монитор с таким выражением, будто там появился смертельный вирус. — Он хоть представляет, сколько времени это займет? Вместо того чтобы гонять запросы по базе, я теперь должен буду писать ему сочинение на тему «Как я провел день, глядя на циферки». Идиот.

— Не идиот, Анатолий Борисович, а стратег, — с тонкой, ядовитой усмешкой поправил его Игнатьич. — Он мыслит не данными, а документами. Чем больше бумаг, тем весомее его вклад в общее дело. Классическая энтропийная модель бюрократической системы.

Орлов тяжело опустился в свободное кресло у одного из пустующих столов и потер виски.

— Ладно, коллеги. Отставить панику. Ситуация неприятная, но не смертельная. Мы уже проходили это, и не раз. Главное — не дать ему затормозить реальную работу.

С этими словами он посмотрел на меня.

— Алексей, основная нагрузка по этим отчетам, к сожалению, ляжет на вас. Вы — автор модели, вам и описывать ее «динамику». Но я вас прошу, не тратьте на это слишком много сил. Составьте шаблон. Ключевые графики, пара стандартных абзацев «воды» про «позитивную динамику» и «необходимость дальнейших исследований». Этого для него будет достаточно. Он их все равно читать не будет. Ему важен сам факт наличия отчета.

Я кивнул, понимая, что моя увлекательная работа по разгадке тайн Вселенной теперь будет приправлена щедрой порцией канцелярщины.

— Я займусь отбиванием его новых «инициатив», — продолжил Орлов. — А вы… вы просто работайте. Сосредоточьтесь на главной задаче. На «Страннике». Это сейчас важнее всего.

Как ни странно, это вмешательство Косяченко, эта попытка навязать нам свою бессмысленную деятельность, не разобщила нас, а, наоборот, сплотила. Мы все оказались в одной лодке, противостоящей волнам бюрократического маразма. Появилось ощущение «мы против них», которое было куда сильнее наших внутренних научных разногласий.

Вечером, когда рабочий день уже подходил к концу, ко мне подошел Гена.

Он выглядел таинственно, как всегда, когда вылезал из своей берлоги.

— Леш, тут такое дело, — прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Я тут немного… подкрутил сетевые фильтры. Все входящие запросы от отдела «Перспективных Инициатив» теперь будут проходить дополнительную проверку на «семантическую значимость».

— В смысле? — не понял я.

— Ну, — Гена подмигнул. — Скажем так, у меня есть специальная папка на сервере. Для особо «ценных» указаний. Называется «Спам». Некоторые письма имеют свойство случайно попадать туда. Защита от информационного перегруза, понимаешь?

Я не мог сдержать улыбки. Гений Гены проявлялся не только в починке сети с помощью заклинаний, но и в виртуозном саботаже бюрократической машины.

Позже, когда я уже собирался домой, меня догнал в коридоре Толик.

— Погоди, Алексей, — сказал он, поравнявшись со мной. Его лицо было непривычно серьезным. — Ты это… не бери в голову этого… Косяченко. Он не первый и не последний. Мы тут таких «стратегов» пережили… целое кладбище.

Мы вышли из здания и пошли в сторону метро. Вечерний город окутывал нас своей привычной суетой.

— Знаешь, в чем главный секрет выживания в этом институте? — продолжил Толик, закуривая сигарету. — Не в том, чтобы быть самым умным. И не в том, чтобы делать самые большие открытия. Главный секрет — научиться отличать настоящую работу от имитации. Научиться посылать всю эту шелуху куда подальше, не посылая при этом начальство. Это целое искусство.

Он помолчал, выпустив облако дыма.

— Орлов в этом мастер. Он как волнорез. Всю эту пену на себя принимает, чтобы мы могли спокойно работать. Поэтому и держимся за него. А этот Косяченко… он просто пена. Шумная, вонючая, но пустая. Ее смоет первым же серьезным штормом.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было привычного ворчания. Было что-то другое. Уважение.

— Ты сегодня молодец. Правильно ему ответил. Резко, конечно, для новичка, но по делу. Показал, что у тебя не только циферки в голове, но и… хребет есть. Это здесь ценят. По крайней мере, те, кто делом занимается.

Он выбросил окурок.

— Ладно, хватит философии. Слушай, Алексей… давай без отчества. Просто Анатолий. Или Толик, как все. Мы теперь в одной команде, можно сказать, в одном окопе. Тут пафос ни к чему.

С этими словами он протянул мне свою широкую, мозолистую ладонь. Я пожал ее, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было важнее любого официального приказа о зачислении в штат. Ворчливый, скептичный Толик, хранитель старых технологий, только что признал меня своим.

— Хорошо… Анатолий, — сказал я.

— Вот и договорились, — он хлопнул меня по плечу. — А отчеты этому позёру пиши. Но не сильно усердствуй. Главное — результат. А результат — это то, что на экране твоего компьютера, а не в его папке с презентациями.

Расставание с Анатолием у метро оставило у меня на душе странное, теплое чувство.

Его неожиданное признание, это простое «давай без отчества», значило для меня больше, чем все похвалы Орлова. Это был знак того, что я перестал быть для них просто «молодым теоретиком», чужаком. Я становился частью команды.

Я решил пройтись до дома пешком. Вечер был на удивление приятным. Летний питерский закат окрасил небо в нежные пастельные тона, и даже серые фасады старых домов казались мягче и уютнее. После напряженного дня, полного стычек с бюрократией и глубокого погружения в анализ, мне нужна была эта прогулка, чтобы проветрить голову.

Я шел, не спеша, по оживленным улицам, разглядывая людей. Вот парочка влюбленных, держась за руки, смеется над какой-то своей шуткой. Вот отец пытается догнать своего маленького сына, который с восторженным визгом улепетывает от него на самокате. Это был мир простых, понятных эмоций. Мир, который я, казалось, начал забывать за стенами НИИ.