Людмила Аркадьевна понимающе улыбнулась.

— Не переживайте, Алексей, это нормально. У нас тут у каждого, как говорится, свой взгляд на вещи. В НИИ, если так можно выразиться, пользуются популярностью четыре основные гипотезы мироздания, объясняющие природу аномальных явлений. Степан Игнатьевич — ярый приверженец «Информационной Вселенной», это вы уже поняли. Анатолий Борисович, хоть и ворчит, но, кажется, склоняется к чему-то вроде «Реликтового излучения» — что все эти аномалии есть отголоски каких-то древних, фундаментальных энергий. Игорь Валентинович, наш шеф, насколько я знаю, тоже тяготеет к информационной теории, но в более прагматичном ключе, без излишней философии. А есть еще сторонники «Единого Поля», которые пытаются все свести к каким-то новым, еще не открытым физическим взаимодействиям. И ни одна из этих гипотез, поймите, не считается доминантной или единственно верной. Каждая имеет своих сторонников, свои аргументы и свои… ну, скажем так, экспериментальные подтверждения, если их можно так назвать.

Она сделала глоток чая и продолжила.

— Так что, когда вы будете работать с данными от разных отделов, вам придется это учитывать. Каждый отдел, каждая лаборатория, а иногда и каждый отдельный сотрудник, может интерпретировать одни и те же явления через призму своей любимой гипотезы. И это, конечно, добавляет… пикантности в нашу работу.

«Пикантности», — хмыкнул я про себя. По-моему, это добавляло скорее хаоса. Получается, мне нужно не только анализировать цифры, но и пытаться понять, в рамках какой «картины мира» эти цифры были получены и как их будут интерпретировать. Задача усложнялась на порядок.

— Поэтому, Алексей, — Людмила Аркадьевна посмотрела на меня с неожиданной серьезностью, — мой вам совет: прежде чем с головой уходить в анализ конкретных данных, посмотрите сводку по тому отделу, из которого они пришли. Обычно к каждому массиву информации прилагается сопроводительная документация — краткое описание эксперимента, используемая аппаратура, предполагаемые теоретические модели. Поищите в наших архивах, в электронной базе. Это должно вам помочь хотя бы немного сориентироваться и понять, с какой «колокольни» на все это смотреть. А там, глядишь, и своя собственная гипотеза появится.

Она подмигнула мне, еще раз отглотнула чай и вернулась на свое рабочее место, оставив меня наедине с этой новой, очень ценной информацией.

Сопроводительная документация… Это было дельное замечание. Почему я сам об этом не подумал? Видимо, был слишком ошеломлен потоком новых впечатлений. Нужно было не только слушать коллег, но и самому проявлять инициативу в поиске информации.

Я снова посмотрел на флешку, которую дал мне Орлов. На ней не было никаких пометок, кроме инвентарного номера. Но если данные пришли из какого-то отдела, значит, где-то должна быть и информация об этом отделе, о его исследованиях, о его… «любимых гипотезах».

Пора было осваивать внутренние информационные ресурсы НИИ НАЧЯ.

После разговора с Людмилой Аркадьевной я еще некоторое время пытался копаться в данных, но информация, полученная от коллег, скорее запутала, чем прояснила ситуацию.

Стало очевидно, что без более глубокого понимания контекста, без той самой «сопроводительной документации», о которой говорила Людмила Аркадьевна, я буду просто блуждать в потемках. Время уже близилось к вечеру, голова гудела от обилия новой информации и безуспешных попыток «раскусить» загадочные данные. Я решил, что на сегодня, пожалуй, хватит. «Утро вечера мудренее», — как говорится. Нужно было переварить все услышанное и увиденное, дать мозгу немного отдохнуть.

Я собрал свои вещи, попрощался с коллегами и вышел из НИИ — на этот раз охранник даже не посмотрел в мою сторону, видимо, я был для него уже обычным сотрудником — и вышел на улицу. Дождь все так же накрапывал, и перспектива добираться до дома общественным транспортом снова показалась мне удручающей. «Ладно, гулять так гулять», — подумал я и снова вызвал такси. Не хотелось сейчас толкаться в метро, хотелось тишины и возможности спокойно подумать.

Машина приехала довольно быстро — черный «кореец» эконом-класса.

За рулем сидел мужчина средних лет, с темными волосами, смуглой кожей и умными, немного грустными глазами. Я мельком глянул на его имя в приложении — Мажорбек.

«Какое необычное имя», — подумал я, усаживаясь на заднее сиденье. Водитель поздоровался со мной с легким акцентом, и мы тронулись.

Первые несколько минут мы ехали молча. Я смотрел в окно на проплывающие мимо огни вечернего города, а Мажорбек, судя по всему, был сосредоточен на дороге. Но потом, когда мы остановились на светофоре, он неожиданно заговорил, и его речь, хоть и с явным акцентом и на не совсем идеальном русском, оказалась на удивление глубокой и интересной.

— Вы знаете, молодой человек, — начал он, повернув голову ко мне, — я вот сейчас слушал по радио передачу про Шекспира. Про «Гамлета». И там говорили про разные переводы на русский язык. Как много, оказывается, зависит от переводчика, от его понимания, от его… души, да?

Я немного удивился такому началу разговора, но кивнул:

— Да, конечно. Перевод — это всегда интерпретация.

— Вот-вот, интерпретация! — подхватил Мажорбек. — А я вот думаю… я читал «Гамлета» в нескольких русских переводах. И Пастернака читал, и Лозинского, и Кронеберга даже нашел, старый такой перевод, еще до революции сделанный. И знаете, они все разные! Как будто это разные пьесы, да? У Пастернака Гамлет такой… нервный, рефлексирующий, почти наш современник. У Лозинского — более трагический, более монументальный, такой… классический, да? А у Кронеберга — он какой-то… более приземленный, что ли, слова проще, понятнее, но глубина как будто теряется.

Он говорил увлеченно, жестикулируя одной рукой, а другой уверенно ведя машину по мокрым улицам. Я слушал его с растущим интересом и удивлением. Водитель такси, рассуждающий о нюансах перевода Шекспира — это было что-то новенькое.

— А я вот еще что подумал, — продолжал Мажорбек, — что самый лучший перевод — это, наверное, когда ты сам читаешь в оригинале. Но ведь и оригинал… он тоже не такой простой, да? Шекспир ведь писал на староанглийском, который сейчас даже англичане не все понимают без словаря. Там же слова другие значения имели, обороты речи другие были. И чтобы по-настоящему понять, что хотел сказать Шекспир, нужно не просто язык знать, а нужно… нужно ту эпоху чувствовать, да? Ту культуру, те нравы.

Он вздохнул.

— Я вот, например, пытался читать «Гамлета» в оригинале. Нашел в интернете текст, со словарем сидел. И знаете, это совсем другое ощущение! Как будто ты прикасаешься к чему-то… живому, да? Даже если не все слова понимаешь, но вот эта музыка языка, этот ритм… оно завораживает. И вот знаменитый монолог «Быть или не быть» — «To be, or not to be, that is the question». Вроде бы просто, да? А сколько там смыслов! У Пастернака — «Быть или не быть, вот в чем вопрос». У Лозинского — «Быть иль не быть — вот в чем вопрос». А ведь даже это «иль» — оно уже что-то меняет, да? Какую-то интонацию другую дает. А в оригинале… там же еще и пунктуация другая была, и ударения в словах. И вот эта запятая после «to be» — «To be, or not to be» — она же не просто так стоит, да? Она же паузу какую-то создает, какое-то… сомнение, да?

Он говорил так увлеченно, с таким неподдельным интересом, что я невольно заслушался. Его акцент и некоторые грамматические ошибки совершенно не мешали воспринимать суть его рассуждений. Наоборот, они придавали его речи какую-то особую искренность и глубину.

— А еще, знаете, — Мажорбек снова повернулся ко мне, — я вот читал, что во времена Шекспира слово «question» оно не только «вопрос» означало, но и «проблема», «трудность», «судебное разбирательство» даже. И тогда этот монолог — он же совсем по-другому звучит, да? Не просто философский вопрос, а какая-то… жизненная дилемма, да? Какое-то… испытание, которое нужно пройти. И вот когда ты все это начинаешь понимать, когда ты вникаешь в эти детали… тогда и Шекспир становится ближе, и Гамлет его понятнее. А просто прочитать перевод, даже самый хороший… это как смотреть на картину через мутное стекло, да? Краски вроде те же, а вот… чего-то не хватает. Души, может быть.