Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Сел на краю крыльца, достал мятую пачку сигарет, закурил. Смотрел куда-то вдаль, на поле, на тёмную полосу леса за ним. Дым поднимался тонкой, прямой струйкой и медленно растворялся в прохладном воздухе.

Андрей стоял в дверном проёме, смотрел на кашу с гвоздями и пытался снова и снова найти рациональное объяснение.

Не находил. Вообще.

В голове стучало. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Руки тряслись — еле заметно, но тряслись, выдавая внутреннюю дрожь.

— Равшан, — позвал он. Голос вышел хриплым, сдавленным. — Ты случайно кашу не варил?

— Начальник, — Равшан посмотрел на него как на полного идиота. В его глазах читалась уже не тревога, а усталая жалость. — Я узбек. Мы плов варим. Не кашу.

— А Джамшут?

— Джамшут вообще не умеет готовить. Он только есть умеет. Да и то...

— Понятно, — оборвал его Андрей.

Он достал телефон. Руки дрожали так, что он едва удержал скользкий корпус. Набрал номер Зины (она дала его «на всякий случай», когда оформляли документы, написала на клочке бумаги синей шариковой ручкой с размазанными буквами).

Гудки. Раз. Два. Три. Каждый гудок отдавался в виске коротким, тупым ударом.

— Алло, — раздался на том конце спокойный, чуть хрипловатый от возраста голос. — Зинаида слушает.

— Зинаида Петровна, это Андрей. Андрей Соколов. Мы две недели назад...

— Помню, инвестор, — в её голосе тут же появилась знакомая, лёгкая, едва уловимая усмешка. — Чаво стряслось-то?

— У меня тут... это... — Андрей сглотнул комок в горле. Горло было сухим и саднило. — Странные вещи происходят. В доме.

— Какие странные?

— Ну... каша в печке появилась. Сама. Горячая. И гвозди в ней. Наши гвозди.

На том конце провода повисла пауза. Долгая. Настолько долгая, что Андрей подумал, не разъединились ли они.

Потом он услышал, как Зина медленно, тяжело вздохнула. С прищёлком на выдохе, будто у неё заложен нос.

— А ты кашу Шнырю оставлял?

— Кому? — переспросил Андрей, хотя прекрасно расслышал.

— Шнырю. Домовому. — Голос Зины стал терпеливым, снисходительным, как у школьной учительницы, объясняющей заумному, но глуповатому ученику таблицу умножения. — Ить ты договор подписывал. Там было чёрным по белому написано — кашу оставлять. На загнетке.

Андрей медленно закрыл глаза. Сосчитал про себя до пяти. Открыл.

— Зинаида Петровна, — сказал он очень спокойно, почти по слогам, сдерживая rising panic. — Домовых. Не. Существует.

— Не существует, говоришь? — в её голосе мгновенно появилась холодная, режущая сталь. — А каша откуда?

— Не знаю! — он сорвался на крик, но тут же спохватился и понизил голос до сиплого шёпота. — Не знаю. Может, вы приходили? Или кто-то из соседей подшучивает?

— Слюш, молодой человек, — теперь её тон был ледяным и безжалостным. — Я в свои-то годы по чужим домам не лажу. Даже если дом раньше мой был. Это неприлично. И соседи тоже — у них своих дел хватает. Это Шнырь тебе намёк делает. Грубый такой намёк. Кормить его надо, голубчика. А то ить он разозлится ещё пуще прежнего.

— И что тогда будет? — Андрей почувствовал, как по его спине, от копчика до шеи, пробежал противный, ледяной холодок.

— А хрен его знает, — Зина хмыкнула, и в хмыке слышалось странное сочетание злорадства и искреннего опасения. — Может, ещё гвоздей подкинет. Может, чего похуже. Я ж с ним тридцать лет в мире жила. Он мне не вредил, я его кормила. А ты... ты ж его обидел сначала-то. Печку убрать хотел. Сердце дома.

— Я передумал! Печку оставляем! — почти выкрикнул Андрей.

— Ну вот и скажи ему это. Вслух. Чтоб слышал. И кашу свари. Нормальную, не из пакетика этого вашего городского, бурды. На молоке. Пшённую. И масла не жалей, скупой. Он масло обожает.

— Я... — Андрей сглотнул. — Я не умею кашу варить.

— Научишься, — отрезала Зина. — YouTube есть?

— Есть, но...

— Вот и посмотри. Всё, некогда мне. Огород поливать надо, жара началась, всё сохнет. — И добавила уже чуть мягче, почти матерински: — Ить ты не бойся его. Шнырь он вредный, это да, но не злой. Просто характер такой, старый, ворчливый. Привыкнешь.

Щелчок. Гудки.

Андрей стоял с тёплым, влажным от пота телефоном в руке и смотрел на чугунок с кашей и гвоздями. Запах от него шёл умопомрачительный. Масло, топлёное молоко, что-то глубоко домашнее, забытое, из того детства, которого у него не было.

— Я не верю в домовых, — сказал он вслух, в пустоту и тишину избы. — Это бред. Галлюцинации. Отравление угарным газом. Или стресс. Да, стресс.

Никто не ответил. Даже печка, казалось, притихла, удовлетворённая произведённым эффектом.

— Начальник, — Равшан подошёл сзади, неслышной походкой. Голос его был тихим, осторожным, виноватым. — Мы того... поедем. Материалы надо докупить. Завтра вернёмся. С утра.

— Как завтра?! — Андрей обернулся к нему резко, чуть не задев плечом. — Мы же только начали! Три часа, блять, работали!

— Ну... это... — Равшан замялся, переминаясь с ноги на ногу, не в силах встретиться взглядом. — Атмосферы тут, понимаешь... нету. Понимаешь? Мне страшно. Джамшуту страшно. Азиз вон вообще уже внутрь не заходит. Ты уж, начальник, сам как-нибудь тут... разберись. Или батюшку позови, пусть освятит, может, полегчает.

— Какого батюшку?! — голос Андрея взлетел до фальцета. — Мы же ремонт делаем, а не бесов изгоняем, в конце концов!

Но Равшан уже отступал к двери, делая шаг назад за шагом. Джамшут молча подобрал свой потрёпанный рюкзак и поплёлся за ним, жуя семечки с неестественной, нервной скоростью. Азиз уже сидел в кабине «газели», лицо его было обращено к ветровому стеклу, окно поднято.

Через пять минут «газель», подпрыгивая на ухабах, уехала.

Облако рыжей пыли повисло в воздухе над дорогой — густое, неподвижное, медленно оседающее в вечерней прохладе. Рёв мотора затих вдалеке, растворившись в деревенской тишине.

Тишина.

Андрей стоял посреди пустого двора. Совершенно один. С кашей, полной гвоздей. С избой, которая, он теперь это чувствовал кожей, его откровенно ненавидит.

И с нарастающим, тяжёлым, как свинцовая гиря в желудке, ощущением, что он совершил огромную, глупую, дорогостоящую ошибку.

Вечерело.

За окном солнце, красное и расплющенное, как яичный желток, медленно сползало за гребень леса. Оно окрашивало небо в неправдоподобные рыжие и фиолетовые полосы. Сквозь запылённое окно лился густой, тягучий свет — он делал избу не такой страшной. Почти уютной. Пыль плавала в воздухе золотыми хлопьями. Где-то вдалеке лаяла собака — монотонно, устало. С другого конца деревни доносилось мычание коровы. Куры, устраиваясь на насестах, перекликались последним сонным квохтаньем.

Деревня засыпала.

А Андрей сидел на лавке, ссутулившись, и смотрел на печку. Настоящую, белёную, с синими изразцами. На ту самую печку, которая всего час назад извергла из себя чугунок с гвоздями и кашей. Она всё ещё была тёплой — он чувствовал, как от неё идёт мягкое, ровное тепло, расходящееся волнами по избе. Хотя её никто не топил.

Тишина давила. Она была густой, как холодец, и такой же неприятной. В ней отчётливо слышалось биение его собственного сердца и назойливый внутренний голос, твердивший: «Беги… Хрен с ним с этим домом».

Но Андрей Соколов не умел сдаваться. Его учили «не ныть» и «считать риски». Сейчас риски были запредельными, а нытьё казалось единственным адекватным ответом. Он подавил в себе и то, и другое.

— Ладно, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо в тишине, отдался эхом от стен, будто изба проверяла его на прочность. — Допустим, ты есть. Допустим.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Это был не спич для инвесторов. Это было что-то новое.

— Но это не значит, что я в тебя верю. Понял?

Печка молчала. Только ветер шумел в трубе — низко, протяжно, как чей-то утомлённый вздох.