— О! — обрадовался Шнырь. — Вот это по-честному! Мне нравится. Но добавь: если каша совсем уж несъедобная, я имею право...

Он замолчал, подбирая слова.

— ...выразить художественный протест.

— Это как? — насторожился Андрей.

— Ну, написать на стене. Или нарисовать. Что-то символическое. Без мата, обещаю.

Андрей подумал.

— Хорошо. Но только на одной стене. И размер — не больше листа А4.

— А2, — сторговался Шнырь. — Я ж художник, мне пространство нужно.

— А3. Последнее предложение.

— Идёт!

Андрей дописал:

4.1.1. В случае вопиющего нарушения пункта 2.1 Исполнитель имеет право на художественный протест формата А3 без ненормативной лексики.

— Дальше, — поторопил Шнырь.

Андрей дочитал свой список до конца.

— Всё. Я закончил. У тебя есть дополнения?

— Есть! — обрадовался Шнырь. — Пункт 3.5. Записывай.

Андрей взял ручку.

— Диктуй.

— Я имею право на еженедельное подкармливание ворон, — начал Шнырь важно. — Местных. Они ко мне прилетают. Друзья, понимаешь? Старые знакомые.

— Ворон... — Андрей записывает. — И сколько их?

— Три. Каркуша, Гнусик и Мразь.

Андрей остановился. Поднял взгляд к печке.

— Погоди. Мразь?

— Ага, — Шнырь хмыкнул. — Она — стерва редкостная. Но имя заслужила честно. Утащила у меня сало прямо с загнетка. Нагло так. Смотрела в глаза и утащила. Я её с тех пор Мразью зову. Она, кстати, гордится.

Андрей покачал головой.

— Ладно. Дальше?

— Дальше — сало. Несолёное. Сто грамм в неделю. Ты покупаешь, а я раскладываю на крыше. Идёт?

Андрей пожал плечами:

— Мне не жалко. Сало дёшево. Записываю.

Он дописал:

3.5. Исполнитель имеет право на еженедельное подкармливание ворон (Каркуша, Гнусик, Мразь) салом несолёным в количестве не менее 100 грамм. Закупка — Заказчик, раскладка — Исполнитель.

— Идеально! — Шнырь был доволен. — Ну что, подписываем?

Пауза.

— А ты чё, серьёзно? — голос Шныря был осторожным, почти недоверчивым.

— Серьёзно. Это честно. Для обоих.

Тишина. Долгая.

Потом из печки, тихо, донеслось:

— Ладно. Неси сюда.

Андрей положил договор на загнеток.

Подписал свою часть. Размашисто. «Соколов А.В.»

Потом отошёл.

— Твоя очередь.

Ничего не происходило.

Потом бумага задрожала. Поползла в сторону печки. Исчезла в тёмном провале дверцы.

Андрей слышал, как там, внутри, кто-то сопит. Шуршит. Скребёт чем-то.

Через минуту бумага вылетела обратно. Упала на загнеток.

Андрей поднял.

В графе «Исполнитель» стоял... отпечаток.

Не чернильный. Не от пальца.

Он был тёмный, слегка маслянистый. Пах дымом, печёным яблоком и чем-то древним — медью, золой, старой глиной.

Форма отпечатка была странной — вроде бы ладонь, но с тремя пальцами. Очень маленькая.

Под отпечатком кривыми буквами было нацарапано:

«ШНЫРЬ (домовой, стаж 300 лет)»

Андрей смотрел на подпись.

Потом медленно улыбнулся.

— Договорились, — сказал он.

— Договорились, — откликнулся Шнырь. И в его голосе не было издёвки. Только... уважение?

Андрей повесил договор на стену.

Гвоздём. Одним из тех, что вернул.

Гвоздь вошёл легко, почти сам. И, когда Андрей отошёл, бумага висела идеально ровно. Ни миллиметра вкось.

Шнырь поправил.

Он сел на лавку. Посмотрел на договор на стене.

В избе было тихо. Но тишина была другой. Не враждебной. Не напряжённой.

Рабочей.

Из печки донеслось довольное:

— Инвестор.

— Да?

— Спать иди. Завтра работы много. Крышу латать. Я глянул — там дыра. Скоро дожди.

Андрей усмехнулся.

— Спокойной ночи, Шнырь.

— И тебе, инвестор.

Андрей лёг на лавку. Натянул спальник.

Закрыл глаза.

И впервые за много дней заснул без страха.

Договор висел на стене. Ровно. Как маяк.

А из печки доносилось тихое, мерное дыхание. Почти как храп.

Дом спал.

Все его жильцы — видимые и невидимые — спали.

Вместе.

— Левее! ЛЕВЕЕ, ГОВОРЮ!

Андрей, стоя на шаткой лестнице с молотком в одной руке и доской в другой, попытался сдвинуться влево. Лестница качнулась. Доска выскользнула из-под мышки, с грохотом упала вниз.

— Блядь!

— Аккуратнее, инвестор! — Голос Шныря доносился откуда-то из трубы. — Доски не резиновые! Это вообще последняя нормальная была!

Андрей слез, поднял доску. Осмотрел. Цела. Слава богу.

Он полез обратно. Приставил доску к дыре в крыше — дыра действительно была с кулак, края прогнили, торчали щепки.

— Шнырь, держи второй конец, — попросил он, упираясь коленом в скат крыши.

— Держу, — отозвалось из трубы.

Доска вдруг перестала ёрзать. Замерла. Будто её кто-то невидимо прижал с другой стороны.

Андрей осторожно забил первый гвоздь. Потом второй. Третий.

— Ровно? — спросил он.

— Ровно. Давай четвёртый, для надёжности.

Андрей забил четвёртый. Отпустил доску. Она держалась. Крепко.

Он выдохнул.

— Готово.

— Молодец, — одобрил Шнyrь. — А балку видишь? Слева от тебя. Она того... подгнившая немного.

Андрей повернул голову. Балка действительно была тёмной, с трещинами.

— Эту тоже менять?

— Не, она жилая ещё. Просто покрась. Она обижена, что про неё пятьдесят лет забыли. Покрасишь — простит. Ещё сто лет простоит.

Андрей покачал головой, усмехаясь.

— Обиженная балка. Конечно. Почему бы и нет.

— Не смейся, — обиделся Шнырь. — У вас, у людей, тоже настроение от внимания зависит. У балок — то же самое.

Андрей слез с лестницы. Ноги затекли, руки ныли. Но крыша была залатана. Он посмотрел на своё творение. Криво, конечно. Но держится.

— Ну что, инвестор, — голос Шныря звучал довольным, — первый совместный проект завершён. Неплохо. Для городского.

— Спасибо на добром слове, — буркнул Андрей, вытирая пот со лба.

— Не за что. Теперь давай балку красить. И вороны сегодня. Не забыл?

Андрей вздохнул.

— Вороны. Точно. Сало купить надо.

— Купи. Они уже второй день ждут. Мразь вчера прилетала, смотрела на меня с укоризной.

Через час Андрей стоял в деревенском магазине перед прилавком и чувствовал на себе оценивающий взгляд продавщицы — бабы Нюры, лет шестидесяти, в выцветшем халате и с начёсом, пережившим перестройку.

— Сало, говоришь? — переспросила она, разглядывая его с подозрением. — Солёное али несолёное?

— Несолёное, — сказал Андрей. — Граммов сто.

Баба Нюра нахмурилась.

— Сто граммов сала несолёного... — Она явно пыталась понять, что за городской извращенец покупает несолёное сало такими порциями. — А чё так мало? На пробу, что ль?

— Нет, мне... этого достаточно, — Андрей не стал объяснять про договор с домовым и кормление ворон. Это прозвучало бы ещё безумнее, чем оно есть на самом деле.

Баба Нюра отрезала кусок, завернула в газету. Пробила на калькуляторе.

— Сорок рублей.

Андрей протянул деньги. Взял свёрток.

— Спасибо.

— Ага, — баба Нюра проводила его взглядом до двери, потом, как только он вышел, тут же развернулась к подсобке и крикнула: — Глаш! Глаша, ты это! Иди сюда!

Из подсобки вышла тётка Глаша — полная, в платке, с лицом, на котором было написано вечное недовольство миром.

— Чё?

— Вот этот москвич, что у Зинки избу купил... Сало несолёное купил. Сто грамм.

— Ну и чё? — Глаша пожала плечами.

— Да кто ж несолёное покупает? — Баба Нюра покачала головой. — Странный он. И вообще, вчера мимо шла — там у него на крыше что-то летало. Доски, что ли. Сами.

Глаша насторожилась.

— Сами?

— Сами. Он их не держал даже. Висели.

Глаша задумалась. Потом махнула рукой:

— Ладно, схожу гляну. Может, и правда чего не то.