Рация зашипела. Потом из неё донеслось:
— Ой, при луне, при луночке...
Фёдор Иванович вздрогнул.
— Что?
— Стояла тёща на крылечке...
Голос был мужским, хриплым, с деревенским прищуром. Пел частушку. С чувством.
— А зятёк с горы катился...
— Дежурная часть! — рявкнул Фёдор Иванович в рацию. — Прекратите немедленно!
— И об тёщу приземлился!
Рация захихикала и замолчала.
Участковый стоял, тяжело дыша, глядя на рацию в руке.
— Это... — он облизнул губы, — ...это технический сбой.
— Наверное, — согласился Андрей, из последних сил сдерживая смех.
Фёдор Иванович сунул рацию обратно на пояс. Посмотрел на Андрея долгим взглядом. Лицо его было синим в разводах, платок — насквозь промокшим чернилами.
— Вы... вы чем-то занимаетесь здесь? Чем-то... необычным?
— Ремонтом, — соврал Андрей. — Обычным ремонтом.
— Ага, — Фёдор Иванович явно не верил. — Ремонтом.
Он огляделся. Взгляд упал на крыльцо.
Там, на ступеньках, лежал Тимофей Котофеич.
Огромный. Рыжий. С проплешиной на боку. Смотрел на участкового жёлтыми глазами, полными глубокого презрения к представителям власти.
Фёдор Иванович шагнул ближе. Посмотрел на кота.
Кот посмотрел на него.
Медленно. Не мигая.
Потом зевнул — широко, обнажая клыки размером с ноготь.
И произнёс голосом Евгения Леонова, устало и философски:
— Нам и здесь неплохо...
Фёдор Иванович подскочил.
— ОН ГОВОРИТ!
— Что? — Андрей изобразил удивление. — Кто?
— КОТ! ОН ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ «НАМ И ЗДЕСЬ НЕПЛОХО»!
Андрей посмотрел на кота. Кот лежал неподвижно, облизывал лапу.
— Фёдор Иванович, — Андрей сделал максимально обеспокоенное лицо, — может, вам отдохнуть надо? Может, на солнце перегрелись? Или чернила в глаза попали?
— Я НЕ ПЕРЕГРЕЛСЯ! — участковый показал дрожащей рукой на кота. — Я слышал! Он говорил!
Тимофей Котофеич поднял голову. Посмотрел на участкового с лёгким интересом.
Потом изрёк, голосом Анатолия Папанова, с издёвкой:
— Я не волшебник. Я только учусь.
Фёдор Иванович побледнел.
Отступил на шаг.
Потом ещё на один.
— Вы... вы... — он ткнул пальцем в сторону избы, — вы тут что-то не то делаете! Я это чувствую!
Андрей сделал шаг вперёд. Взгляд его был максимально искренним, почти радостным.
— О! — он широко улыбнулся. — Вы тоже его слышите? Домового? Здорово, правда?!
Участковый замер.
— Домового?
— Ну да! — Андрей заговорщически понизил голос. — Он тут живёт. Триста лет. Очень дружелюбный. Правда, иногда шутит. Вот сейчас, наверное, вам в ухо что-нибудь шепнёт...
— ЧТО?!
Фёдор Иванович схватился за ухо, будто его кто-то укусил.
Из избы донеслось тихое:
— Жена твоя вчера с соседом Витькой чай пила. До полуночи.
Участковый побелел окончательно.
— Откуда... — прошептал он. — Откуда вы это знаете?
Андрей пожал плечами:
— Я не знаю. Это он знает. Шнырь. Домовой. Он всё видит.
Фёдор Иванович стоял, тяжело дыша, глядя в пустоту. Лицо синее. Форма в чернильных пятнах. Руки дрожат.
Потом медленно развернулся.
Пошёл к машине.
Быстро. Почти бегом.
— Куда вы? — крикнул Андрей. — А жалоба?
Фёдор Иванович обернулся на ходу.
— Жалоба... жалоба необоснованна! — крикнул он, не останавливаясь. — Нарушений не выявлено! Всего доброго!
Он запрыгнул в машину, завёл мотор с пол-оборота.
«Гранта» рванула с места, подняв облако пыли.
Андрей стоял посреди двора и смотрел ей вслед.
Потом медленно обернулся к избе.
— Шнырь...
— Да? — голос был невинным.
— Про жену и соседа Витьку... это правда?
— Ну а то! — обиделся Шнырь. — Я ж не вру. Сам видел позавчера. Они чай пили. С тортом. До полуночи. Болтали о всякой фигне. Витька ей крыльцо обещал починить.
— И всё?
— Ну да. А что, думал, я про измену намекал? — Шнырь фыркнул. — Да я так, для нервов. Участковые тоже люди. Пусть побеспокоится.
Андрей сел на крыльцо.
Тимофей Котофеич подошёл, потёрся о его ногу.
— Красота-то какая, — довольно промурлыкал он.
Из избы донеслось:
— Инвестор.
— Да?
— Мы красавцы.
Андрей засмеялся. Впервые за всё время — искренне, от души.
— Красавцы, — согласился он.
Вечер.
Солнце село за лес, окрасив небо в рыжие и фиолетовые полосы. Деревня затихла. Где-то лаяла собака. Из соседнего двора доносился стук топора — кто-то колол дрова на зиму.
Андрей сидел за столом с кружкой чая. Горячего, крепкого, с травами. Пахло чабрецом и мятой.
Он налил вторую кружку. Поставил её на край стола, ближе к печке.
— Держи, — сказал он. — Твоя.
Из печки донеслось удивлённое:
— Мне?
— Тебе. Ты ж кашу ешь. Значит, и чай можешь.
Пауза.
Кружка медленно поползла по столу. Сама. Скользнула к самому краю печки. Исчезла внутри — в тёмном провале дверцы.
Послышалось осторожное хлебание.
— ...Ничё так, — оценил Шнырь. — Крепкий. Душистый. Зачёт.
Андрей усмехнулся, отпивая из своей кружки.
Они сидели в тишине.
Андрей смотрел в окно. На звёзды, которые уже начинали проступать на тёмном небе.
— Шнырь, — позвал он.
— Слушаю.
— А участковый этот... думаешь, вернётся?
Шнырь хмыкнул.
— Не-а. Напугали мы его крепко. Месяца три точно не сунется. А там — забудет. Люди быстро забывают, что им страшно.
Андрей усмехнулся.
— Мы... — он повторил это слово, смакуя. — Мы его напугали.
— Ну да. Мы, — в голосе Шныря послышалась усмешка. — Команда, инвестор. Ты и я. Красавцы.
Андрей допил чай. Поставил кружку на стол.
Посмотрел на договор, висевший на стене. На кривые буквы. На трёхпалый отпечаток.
Из печки вылетела пустая кружка. Аккуратно приземлилась на стол рядом с его.
— Слышь, инвестор, — Шнырь вдруг стал серьёзным. — Ты там вообще... того... не жалеешь? Что сюда приехал?
Андрей молчал. Долго.
Смотрел на две кружки. Рядом. Пустые.
Неделю назад он был в Москве. В своей квартире. С кредитами, дедлайнами, бессонницей. Пил кофе из автомата. Смотрел в экран ноутбука по двенадцать часов в сутки.
Был ли он счастлив?
Нет.
Чувствовал ли он сбея живым?
Тоже нет.
А сейчас?
Сейчас он сидел в старой избе, пил чай с домовым, чинил крышу, кормил ворон и пугал участковых.
И впервые за много лет чувствовал, что... дышит.
— Знаешь что, Шнырь? — Андрей медленно улыбнулся. — Начинаю не жалеть.
Из печки донеслось довольное:
— Ну и славно. А то я уж думал, совсем городской безнадёжный.
Андрей засмеялся.
— Нет. Не безнадёжный.
Он встал. Взял обе кружки. Сполоснул в тазу. Поставил сушиться.
— Ладно, — сказал он, потягиваясь. — Пойду спать. На печи, если не против?
— Давай, — разрешил Шнырь. — Я на загнетке посплю. Места хватит.
Андрей забрался на печь. Тёплая. Почти горячая, но приятно. Подложил под голову свёрнутую куртку. Натянул спальник.
Тимофей Котофеич запрыгнул следом. Устроился у ног. Тяжёлый, тёплый, мурлыкающий.
За окном шумел ветер в деревьях. Скрипели доски. Где-то вдалеке ухала сова.
— Шнырь, — позвал Андрей в темноту.
— Ага?
— Спокойной ночи.
— И тебе, инвестор.
Дом жил. Дышал.
И Андрей, лёжа на тёплой печи, слушал этот дыхание — скрип балок, шорох мышей под полом, тихое сопение Тимофея.
Впервые за много лет — он был дома.
Глава 8. Не инвестиция, а дар.
Прошло три недели.
Андрей сидел на крыльце с кружкой растворимого кофе и смотрел на дом так, как смотрят на сданный проект — с удовлетворением от работы и странной пустотой внутри.
Крыша залатана. Забор покрашен (не радужный, а нормальный, серый). Окна заделаны. Даже дрова сложены поленницей, как учил Игнат: «Чтоб воздух гулял, а не застаивался».
