Краска легла.

Но цвет был уже не белым.

А нежно-голубым.

Как незабудки в поле. Как детские штанишки из советского магазина.

Андрей уставился на голубую полосу. Моргнул. Ещё раз.

— Что за... — начал он.

— Это я, инвестор, я! — донёсся бодрый, жизнерадостный голос из печки. — Добавил немного синьки! Чтоб не скучно было! Как на облачко похоже, правда? Красиво же!

Андрей стиснул зубы так сильно, что заболела челюсть.

Окунул кисть снова. Нанёс ещё мазок.

Розовый.

Ярко-розовый. Как фламинго. Как жвачка.

— Розовый, — прошептал Андрей. — Розовый! В банке была БЕЛАЯ краска.

Он хотел закричать, но горло сдавило.

Кот под лестницей привстал на задние лапы. Вытянул шею. Принюхался к розовому пятну. Поморщился.

Чихнул.

Отряхнулся.

Посмотрел на Андрея с выражением глубокого, искреннего сожаления.

И произнёс голосом Савелия Крамарова, с неподдельным изумлением:

— Это что за безобразие?!

— Я не… это не я! — закричал Андрей, уже не сдерживаясь. — Это не я крашу розовым!

— А кто? — невинно спросил Шнырь из печки. — Кисть в твоих руках. Банка твоя.

Андрей, дрожа от бешенства, начал красить быстрее. Яростно. Замазывая розовые и голубые пятна. Пытаясь вернуть хоть какое-то подобие единого цвета.

Но краска на кисти меняла оттенок с каждым новым окунанием в банку.

Салатовый.

Лиловый.

Оранжевый.

Ядовито-жёлтый.

Вскоре дверной косяк напоминал полосу неудачного радужного зефира, который кто-то раздавил и размазал по стене.

Тимофей Котофеич наблюдал за этой феерией, сидя на полу с видом главного эксперта жюри на конкурсе абстракционистов.

Потом медленно поднялся. Подошёл к банке с краской. Сунул в неё лапу. Почти по локоть. С хлюпающим звуком.

Вынул.

Лапа была пёстрой, как крыло попугая — красная, зелёная, синяя полосами.

Он внимательно рассмотрел лапу. Повертел. Оценил.

Потом энергично тряхнул ею, как собака после купания.

Брызги полетели веером — на стену, на пол, на Андрея.

Разноцветные кляксы украсили избу «акцентными точками в стиле позднего импрессионизма».

Довольный результатом, кот степенно прошёлся по избе, оставляя на полу радужные следы. Подошёл к стене. Оглядел своё произведение — брызги, потёки, хаотичные пятна.

Кивнул сам себе с одобрением.

Потом посмотрел на Андрея.

И голосом Анатолия Папанова, с убийственной иронией, изрёк:

— Ну, граждане алкоголики, хулиганы, бродяги! Кто хочет сегодня поработать?!

Из печки раздался взрыв хохота — Шнырь просто выл, захлёбывался, стучал чем-то по кирпичу.

Андрей стоял на лестнице с кистью в руке, глядя на пёстрый, стекающий, радужный косяк.

Его рука дрожала.

Краска капала с кисти на лестницу и пол — кап, кап, кап — образуя весёлую разноцветную лужу, которая медленно расползалась к его ботинкам.

Он медленно опустил кисть.

Медленно слез с лестницы.

Поставил кисть на край банки.

Тимофей Котофеич, закончив свой перформанс, неспешно направился к выходу. Хвост трубой. Лапы оставляли за собой цветные отпечатки — как след радуги по грязному полу.

На пороге он остановился.

Оглянулся.

Окинул взглядом произведение искусства — радужный косяк, брызги на стенах, лужу на полу, Андрея с застывшим лицом.

И, уже голосом Евгения Леонова, с глубоким эстетическим переживанием, медленно, с чувством, произнёс:

— Красота-то какая… Лепота…

И скрылся во дворе, оставляя на пороге разноцветные следы, которые постепенно бледнели и исчезали в траве.

Из печки раздался довольный голос Шныря:

— Завтра, инвестор, добавим горошек! В горошек красиво! Или полоску? Модно же сейчас! Стильно! Я в трендах разбираюсь! Без доплаты, между прочим! Халява!

Андрей молчал.

Он посмотрел на свои руки. Они были в краске. Разноцветной. Липкой. На пальцах, на ладонях, на запястьях.

Посмотрел на дверной косяк.

Он сиял всеми цветами радуги. Переливался. Стекал. Пузырился.

Это был не ремонт.

Это был памятник. Памятник всем его побеждённым амбициям.

Андрей медленно вытер руки о джинсы. Без толку — краска только размазалась.

Развернулся.

Пошёл к двери.

Молча вышел из избы, оставив дверь открытой настежь.

За его спиной радужный косяк сиял в косых лучах заходящего солнца, как триумфальная арка в царство абсурда.

А на полу весело переливалась лужа, в которой отражалось небо — обычное, скучное, серое.

Но ненадолго.

Потому что через минуту в луже появилось отражение Шныря — маленькое, сморщенное, ухмыляющееся.

Он стоял у печки и любовался своей работой.

— Красиво вышло, — пробормотал он довольно. — Прям как в галерее. Современное искусство. Инсталляция называется: «Крах инвестора». Цены нет.

И захихикал.

Тихо.

Довольно.

Победно.

Щелчок.

Тишина.

Щелчок. Щелчок. Щелчок.

Ничего.

Андрей сидел за рулём Range Rover'а и методично поворачивал ключ зажигания. Раз за разом. Как заведённый.

Приборная панель молчала. Мёртво. Ни огонька, ни писка, ни намёка на жизнь.

— Ну давай же, — прошептал он, сжимая руль. — Ну пожалуйста.

Щелчок.

Молчание.

Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза.

Как я вообще до этого дошёл?

Три дня. Он терпел три дня. Потому что вложил всё. Последние деньги. Кредит на два года. Репутацию. Он рассказал всем про свой успешный проект. Если вернётся сейчас — будет неудачником. Банкротом. Посмешищем.

Но теперь ему всё равно. Всё. Финита ля комедия. Предел терпения достигнут.

Я не могу здесь оставаться.

Решение пришло мгновенно, чётко, как удар молотом по наковальне всего час назад.

Уезжаю. Сейчас. Немедленно.

Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Просто собрать вещи и уехать в Москву. Выдохнуть. Обдумать. Прийти в себя. Может, продать эту проклятую избу обратно Зине. Может, просто забыть о ней, как о дурном сне.

Он молча затолкал вещи в рюкзак — ноутбук, документы, зарядку (бесполезную, но автоматически схваченную). Застегнул. Вышел, даже не оглянувшись на печку.

Дошёл до машины.

Завёл.

Точнее, попытался…

Теперь он сидел в салоне и чувствовал, как стены реальности сжимаются вокруг него, как капкан.

— Телефон, — пробормотал он, лихорадочно шаря по карманам. — Позвоню в эвакуатор. Или... или Кристине. Кому-нибудь.

Нашёл телефон. Нажал кнопку включения.

Экран вспыхнул на секунду — логотип яблока, — и погас.

Чёрный. Мёртвый.

0%.

Андрей уставился на чёрное стекло. На своё искажённое отражение в нём.

— Ты издеваешься, — прошептал он экрану. — Ты, блядь, издеваешься надо мной?

Телефон молчал.

Андрей медленно положил его на панель.

Посмотрел в лобовое стекло — на деревню, тонущую в вечерних сумерках. На дорогу, ведущую в никуда. На горизонт, за которым была Москва, жизнь, цивилизация.

И всё это — за непреодолимой стеной из сдохшего аккумулятора и разряженного айфона.

Я в ловушке.

Он наклонился вперёд. Положил лоб на руль.

И в отчаянии надавил.

ПИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИИ!

Клаксон взревел, как раненый мамонт.

Громко. Долго. Оглушительно.

Звук разорвал сонную деревенскую тишину, прокатился над огородами, ударился о лес эхом, вернулся обратно.

Где-то взорвалась собака бешеным лаем. Куры в панике заквохтали. Кто-то заорал из окна: «Чё там, пожар, что ли?!»

Андрей поднял голову.

Тишина вернулась — напряжённая, звенящая.

Он сидел, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

— Инвестор? — раздался осторожный голос рядом с машиной.

Он вздрогнул. Поднял голову.

За окном стояла Баба Зина.

С коромыслом на плечах. Вёдра полные — вода плескалась у краёв, грозя выплеснуться. Платок сбился набок, открывая седые, туго стянутые волосы. Лицо усталое, но глаза — острые, цепкие.