Она смотрела на него через стекло. Долго.

Потом перевела взгляд на рюкзак, брошенный на пассажирское сиденье.

Потом снова на него.

— Съезжаешь? — спросила она ровно.

Андрей открыл дверь. Вылез. Ноги подгибались.

— Пытался, — выдавил он. — Машина сдохла.

Зина поставила коромысло на землю. Вёдра качнулись, вода плеснула в траву. Она обошла машину, заглянула под капот (Андрей его так и не закрыл), цокнула языком.

— Аккумулятор, — констатировала она. — Старый. Или клеммы отошли. Игнат глянет.

— У меня нет времени ждать Игната! — Андрей услышал, как его голос сорвался на крик. — Я должен уехать! Сейчас! Мне нужно...

Он осёкся.

Зина смотрела на него спокойно. Без осуждения. Но и без сочувствия.

— Допёкло, — сказала она просто. Не вопрос. Констатация.

Андрей кивнул. Сглотнул комок в горле.

— Рассказывай, — Зина прислонилась к капоту. — Что он на этот раз учудил?

И Андрей рассказал.

Сбивчиво. Перескакивая. С матом.

Про доски, которые возвращаются. Про полку-рисунок. Про краску. Про кота. Про то, что он больше не может. Что это не ремонт, а издевательство. Что он сдаётся.

— И даже уехать не могу! — закончил он, ткнув пальцем в машину. — Даже это не работает! Я в западне! В этой чёртовой деревне, в этом проклятом доме!

Зина слушала молча. Когда он закончил, она вздохнула. Тяжело.

— Ну ты и дурак, инвестор, — сказала она без злобы. — Голова-то есть? Или вместо неё калькулятор?

Андрей хотел возразить, но сил не было.

В этот момент из-за угла дома показался дед Игнат.

С топором на плече. В помятой кепке. Шёл медленно, вразвалку, насвистывая что-то себе под нос.

Увидел Зину у машины.

Остановился как вкопанный.

Увидел Андрея рядом с ней.

Лицо его вытянулось. Потом нахмурилось.

— Зин, — позвал он настороженно, — ты чё тут?

— Инвестору помогаю, — ответила Зина, не поворачивая головы. — Машина у него встала.

— Машина, — повторил Игнат, подходя ближе. Смерил Андрея взглядом с ног до головы. Задержался на рюкзаке в салоне. — Съезжать, значит, надумал?

— Да, — выдохнул Андрей.

— Ага, — Игнат кивнул, явно довольный. — Ну и правильно. Нечего тут... это... городским делать. Тут жить надо уметь. А вы только всё ломаете.

— Игнат, — Зина повернулась к нему, — хватит. Займись делом. Глянь, чё с машиной.

— Чё глядеть-то? — буркнул Игнат, но к машине подошёл. Наклонился под капот, пошевелил что-то, цокнул языком. — Клемма окислилась. Да и аккумулятор слабый. Сейчас потемнело уже. Утром гляну нормально. Может, прикурить от трактора.

— Утром?! — Андрей почувствовал, как внутри всё сжалось. — Мне нужно сейчас!

— Сейчас ничего не выйдет, — отрезал Игнат. — Тёмно. Инструмента тут нет. Утром приду. Рано. Часов в шесть. Починю.

Зина посмотрела на небо. Солнце село окончательно — над деревней сгущались синие, густые сумерки.

— Ну чё сидеть тут, — сказала она. — Пошли к Игнату. Чаю попьёшь. Поешь чего. Переночуешь. Утром машину заведёте.

— Я не хочу чая, — пробормотал Андрей. — Я хочу уехать.

— Хотеть не вредно, — отрезала Зина. — Пошли. Или будешь тут в машине мёрзнуть?

Андрей посмотрел на избу. На радужный косяк, который светился даже в сумерках.

Потом на Зину. На Игната.

Плечи опустились.

— Пошли, — сдался он.

Игнат жил через три дома. Изба похожая — такая же старая, покосившаяся, но ухоженная. Крыльцо свежевыкрашенное. Забор крепкий. Окна чистые.

Внутри пахло деревом, табаком и борщом.

Зина сразу прошла на кухню — как хозяйка. Достала из печи чугунок, поставила на стол. Нарезала хлеб толстыми ломтями. Достала из шкафа пирожки — румяные, с капустой, ещё тёплые.

— Садись, — велела она Андрею, кивнув на лавку.

Он сел. Машинально. Безвольно.

Игнат плеснул из рукомойника в таз, шумно умылся, вытерся полотенцем. Сел напротив.

Зина поставила перед Андреем тарелку борща. Густого, красного, с куском мяса.

— Ешь, — приказала она.

Андрей посмотрел на тарелку. Желудок предательски заурчал — он не ел со вчерашнего утра, если не считать ту кашу.

Взял ложку. Зачерпнул. Сунул в рот.

Борщ был обжигающим, наваристым, кислым от сметаны. Вкусным. До неприличия вкусным.

Он ел молча, жадно, не поднимая головы.

Зина села рядом. Налила всем чай из пузатого чайника. Придвинула сахарницу.

Когда Андрей доел, она подвинула ему пирожок.

— Ешь ещё. Худой как велосипед.

Он съел пирожок. Потом второй. Запил чаем — горячим, крепким, с травами.

Тепло разливалось по телу. Напряжение медленно отпускало.

— Ну что, — Зина отпила чай, поставила кружку, — рассказывай теперь по порядку. Что между тобой и Шнырем произошло.

Андрей рассказал. Уже спокойнее. Подробнее.

Про кашу. Про договор. Про «помощь», которая оказалась саботажем.

Зина слушала, кивала. Игнат жевал пирожок, хмурился.

— Ну так он ж тебе честно ответил, — сказала Зина, когда Андрей закончил. — Ты ему кашу дал — хреновую, без души. Он тебе помощь дал — хреновую, без толку. Честный обмен.

— Это не честный обмен! Это издевательство!

— Для тебя — издевательство, — Зина пожала плечами. — Для него — урок. Он же не человек, инвестор. Он дух. У него своя логика. Ты ему плохо — он тебе плохо. Ты ему хорошо — он тебе хорошо. Зеркало, понимаешь? Чистое зеркало.

— Но я выполнил договор! Сварил кашу!

— Формально, — отрезала Зина. — А он тебе формально помог. Вот и всё.

Игнат кивнул:

— Духи они такие. Не обманешь. Чувствуют, ить, когда от сердца, а когда для галочки.

Андрей молчал. Переваривал.

— Так что мне делать? — спросил он наконец тихо.

Зина задумалась. Потёрла переносицу. Посмотрела на Игната. Тот кивнул ей — мол, говори.

— Слушай, инвестор, — начала она медленно, подбирая слова. — Ты ж умный вроде. Бизнесом занимаешься, деньги считаешь. Вот представь: ты пришёл к партнёру. Заключаешь с ним сделку. А сам думаешь: «Ща я его кину. Халтурно сделаю, но чтоб формально всё правильно было». Как думаешь, он поймёт?

— Поймёт, — признал Андрей.

— И что сделает?

— Кинет меня в ответ.

— Вот, — Зина хлопнула ладонью по столу. — То же самое. Ты с Шнырем договор заключил. Но схалтурил. Он и ответил тем же. Бизнес, инвестор. Чистый бизнес.

Андрей сидел, переваривая. Логика была... железной.

— Но он же домовой! — попытался возразить он. — Мифическое существо! Как можно...

— А какая разница? — перебила Зина. — Человек он, дух, кот — без разницы. Если с кем-то договариваешься, надо уважать. Иначе получишь то, что получил.

Игнат кивнул, наливая себе ещё чаю:

— Вот у меня корова Дашка. Кормлю её хорошо, сено отборное даю, разговариваю с ней. Она мне молоко даёт — жирное, вкусное. А сосед Васька свою корову впроголодь держит, огрызками кормит. Так она ему молоко даёт — водой водой, ить скиснет на третий день. Всё то же самое.

— Только Шнырь умнее коровы, — добавила Зина. — И злопамятнее.

Андрей потёр лицо руками.

— Ладно. Допустим. Завтра сварю ему кашу. Нормальную. С душой. А дальше что? Я всё равно хочу делать ремонт. Мне нужно менять доски, стены, окна. А он всё возвращает на место!

— Потому что ты ломаешь, — сказала Зина просто. — Ты же не спрашиваешь.

— Спрашиваю у кого? У доски?

— У дома, — Зина посмотрела ему в глаза. — Дом для Шныря — это не коробка. Это тело. Живое. Ты туда врываешься с ломом — он защищается. А если спросишь: «Шнырь, эту доску выбросить или ещё пожить может?» — он ответит.

Андрей молчал.

— И ещё одно, — добавила Зина. — Ты гвозди его собрал?

— Какие гвозди?

— Старые. Которые выдернул. Выбросил?

— Ну... да. В мешок ссыпал. Вынести хотел.

Зина качнула головой:

— Вот зря. Для него каждый гвоздь — память. Кто-то вбивал. Дед Петрович, бабка Марфа, сын их Ванька. Для тебя — мусор. Для него — люди. Понял?