Андрей медленно кивнул.

— Собери их в коробку. Аккуратно. Поставь на печку. И скажи: «Это твоё. Храни». Он оценит.

Игнат допил чай, встал:

— Ну всё. Я спать. Утром рано вставать. Тебе, инвестор, где спать? На печи места есть. Или на лавке.

— Я... — Андрей посмотрел в окно, на темноту, — я пойду к себе. В избу.

— Точно? — Зина подняла бровь. — Не боишься?

— Боюсь, — признался он. — Но... надо. Это же мой дом. Формально.

Зина усмехнулась:

— Ну смотри. Только завтра кашу нормальную свари. С маслом. С душой. И извинись.

— Перед домовым извиниться?

— Перед домовым. Вслух. Да, будешь как идиот выглядеть. Но он услышит.

Андрей встал. Взял свой рюкзак.

— Спасибо, — сказал он. — За борщ. За совет. За... за всё.

Зина кивнула:

— Иди. И помни: он не враг. Он сосед. Старый, вредный, но сосед. Научитесь жить вместе.

Андрей вышел.

За его спиной, уже когда дверь закрылась, Игнат спросил тихо:

— Зин, а ты ему так и не скажешь? Зачем продала?

Зина допила чай. Поставила кружку.

— Нет. Пусть сам учится. Сам понимает. Иначе не поймёт.

— А вдруг не поймёт?

Зина усмехнулась:

— Поймёт. Он умный. Просто тупой пока. Но это лечится.

Игнат хмыкнул. Потушил лампу.

В темноте избы было слышно только тиканье старых ходиков да тихий храп Игната на печи.

А Зина сидела у окна и смотрела на избу напротив — на радужный косяк, который светился в темноте, как маяк для заблудших.

И улыбалась.

Андрей проснулся от того, что кто-то настойчиво тыкал его в щёку.

Не больно. Не страшно. Просто... методично.

Тык. Тык. Тык.

Он открыл глаза.

Прямо над его лицом, на расстоянии сантиметров пяти, висел Тимофей Котофеич. Вниз головой. С потолочной балки. Лапа вытянута, коготь выпущен — именно им кот его и тыкал.

Они встретились взглядами.

Кот не моргал. Смотрел с выражением глубокого философского вопроса: «Ты живой или уже нет?»

— Чего тебе? — прохрипел Андрей, отворачиваясь.

Тимофей Котофеич не отстал. Спрыгнул на грудь — тяжело, килограммов на восемь, не меньше. Уселся поудобнее, вдавив Андрея в лавку. Посмотрел в глаза.

И изрёк голосом Армена Джигарханяна, медленно, с укоризной:

— Утро начинается не с кофе...

Пауза. Андрей ждал продолжения.

Кот наклонился ближе. Его усы щекотали лицо.

— ...А с того, что ты, падла, должен Шнырю.

С этими словами он спрыгнул, неспешно прошёлся к печке, хвост трубой, и скрылся за ней.

Андрей лежал на лавке и смотрел в потолок.

Да. Именно так начинается нормальное утро в деревне Задрыщенск.

Он встал. Спина затекла — лавка была твёрдой, как бетон. Шея хрустнула. Во рту — вкус старого носка и отчаяния.

Но сегодня он проснулся не с ужасом. А с... планом.

Вчера вечером, сидя у Зины на кухне, он всё понял. Наконец-то. Шнырь — это не враг. Шнырь — это... партнёр. Вредный, старый, капризный, но партнёр.

А с партнёрами что делают?

Договариваются.

Официально.

Андрей подошёл к углу, где валялся мешок. Мешок был набит старыми гвоздями — теми самыми, которые он выдергивал из досок, планируя выбросить.

Сейчас, глядя на этот мешок, он испытывал странное чувство вины.

Для меня — мусор. Для него — память.

Зина вчера сказала: «Собери. Верни. Он оценит.»

Андрей присел на корточки, развязал мешок. Высыпал гвозди на пол.

Гвозди были разные. Старые, ржавые, кривые. Каждый со своей историей. Один — длинный, толстый, с квадратной шляпкой, явно кованый. Другой — тонкий, согнутый, будто его вытаскивали с мясом. Третий — почти целый, только шляпка стёрта.

Он сел и начал перебирать их. Медленно. Один за другим. Вытирал каждый тряпкой — от пыли, от грязи. Складывал в пустую консервную банку из-под тушёнки (нашёл под столом).

Работа была медитативной. Глупой. Но... правильной.

Гвоздь за гвоздём. Как пазл.

Через полчаса банка была полна. Гвозди лежали аккуратной горкой, поблёскивая тусклым металлом.

Андрей встал, взял банку в руки. Тяжёлая. Прошёл к печке.

Поставил банку на загнеток — туда, где обычно стояла каша.

Замер.

Сглотнул.

Ну давай. Скажи. Вслух. Как идиот. Но скажи.

— Шнырь, — начал он, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Он откашлялся. Громче: — Шнырь, это твоё. Гвозди. Я их... выдернул. Не подумав. Прости. Возвращаю. Храни.

Тишина.

Андрей стоял и ждал.

Тишина длилась так долго, что он уже начал чувствовать себя полным кретином, разговаривающим с печкой.

Потом из глубины печки, тихо, без издёвки, почти серьёзно, донеслось:

— ...Принято.

Андрей выдохнул. Не заметил, что задержал дыхание.

Он ждал ещё чего-то — аплодисментов, фанфар, хотя бы «молодец, инвестор». Но ничего не было. Только тишина.

И это было... достаточно.

Он развернулся, пошёл к двери. Нужно было умыться, сварить кофе, подумать, что делать дальше.

Но на пороге остановился.

Обернулся.

Банка с гвоздями стояла на загнетке.

А рядом, там, где его точно не было секунду назад, лежал... носок.

Его носок. Тот самый, который пропал ещё в первый день.

Чистый. Выстиранный. Пахнущий... мятой?

Андрей подошёл ближе. Поднял носок. Понюхал. Да, мята. И ещё что-то — полынь, что ли?

На загнетке, рядом с банкой, углём было нацарапано на доске:

«НАШЁЛСЯ. ПОСТИРАЛ. БОЛЬШЕ НЕ ТЕРЯЙ.»

Андрей стоял с носком в руках и не знал, смеяться или плакать.

Домовой... постирал мой носок.

Он сунул носок в карман и вышел на крыльцо.

Через час Андрей сидел на крыльце с кружкой растворимого кофе. Кофе был мерзким — порошок Nescafe, который он купил в деревенском магазине за копейки. Но горячим.

Он смотрел на деревню, просыпающуюся под утренним солнцем. Дым из труб. Куры. Лай собаки вдалеке.

Тишина.

Хорошая тишина. Не враждебная.

И вдруг из избы донеслось знакомое бульканье.

Андрей замер. Прислушался.

Булькало. Пыхтело. Пахло...

О господи.

Пахло кашей. Настоящей, божественной, той самой, которую Шнырь сварил в первый раз — золотистой, со сливочным маслом и чем-то ещё, от чего текли слюнки.

Андрей вскочил. Кружка выпала из рук, кофе плеснул на доски. Он ворвался в избу.

На загнетке стоял чугунок.

Дымился. Ароматом. Запах был таким плотным, что его можно было резать ножом.

Андрей подошёл. Заглянул внутрь.

Каша. Идеальная. Золотистая, рассыпчатая, с лужицей топлёного масла посередине. Пшено разбухло до нежности, каждое зёрнышко отдельно, как жемчужинка.

Рядом с чугунком лежал обрывок газеты. «Задрыщенский вестник» (он не знал, что в деревне вообще есть газета). На газете углём, кривыми, но старательными буквами было нацарапано:

«ТАК НАДО.

ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ МАСТЕР-КЛАСС.

БОЛЬШЕ НЕ БУДУ. САМ УЧИСЬ.

ТВОЙ ШНЫРЬ.

P.S. НОСКИ ВСЁ РАВНО ВОНЯЮТ. СТИРАЙ. А ТО ДОГОВОРОМ ПРИБЬЮ.»

Андрей перечитал три раза.

Потом сел на лавку.

Взял ложку. Зачерпнул кашу. Медленно. С благоговением.

Сунул в рот.

Вкус был...

Нет, это был не вкус. Это было воспоминание.

Детство. Дача. Бабушка, которая варила по утрам кашу на молоке из-под коровы. Запах дров. Тепло печи. Лето за окном.

Андрей жевал и чувствовал, как у него щиплет глаза.

Так вот как это должно быть.

Он доел. До последней крошки. Вылизал ложку. Потом чугунок.

Поставил на стол.

Посмотрел на записку.

И в этот момент его осенило.

Мастер-класс. Договор. Критерии приемки.

Он вскочил.

— Я знаю, что делать!

Андрей метнулся к рюкзаку. Вытащил ноутбук. Открыл. Батарея — 23%. Ладно, хватит.

Включил. Ноутбук загрузился — медленно, с натугой, будто тоже не верил, что в этой деревне возможна цивилизация.