— Жилец? — уточнил он, доставая блокнот. — Официально прописан?

— Ага. Шнырь называется. Домовой.

Андрей засмеялся. Сдержанно, как на корпоративе, когда начальник травит несмешные анекдоты. Фольклор! Ну конечно! Это же добавит легенды бренду! «Хостел с настоящим домовым» — туристы схавают!

— Ахаха, — он записал в блокнот: «Легенда о домовом — использовать в маркетинге». — Отлично для продвижения! Расскажете мне историю?

Женщина смотрела на него без тени улыбки. Серьёзно. Слишком серьёзно для шутки.

— История простая, — сказала она. — Домовой тут живёт. Обычный такой. Вредный, правда. Носки любит таскать. И кашу. Без каши скучает.

Андрей продолжал улыбаться, но в улыбке появилась трещина.

— Вы... серьёзно?

— А я шо, похожа на шутницу? — женщина достала из кармана халата мятый листок, сложенный вчетверо. — На, договор подпиши. Он без договора обижается.

Андрей взял листок. Развернул. На бумаге был текст, написанный старославянской вязью. Красивой такой, как в музее. А под ней — перевод шариковой ручкой, буквами, которые танцевали по строчке:

«Я, нижеподписавшийся, обязуюсь:

Не шуметь после десяти вечера.

Оставлять кашу на загнетке (это такая полка у печки).

Носки не разбрасывать.

Уважать старших (это про Шныря).

Не ругаться матом (ну или хотя бы тихо).»

Внизу было место для подписи.

Андрей медленно поднял глаза на женщину.

— Это... это розыгрыш?

— Подписывай, — спокойно сказала она. — Или не подписывай. Мне без разницы. Только дом тогда не продам.

Андрей посмотрел на избушку. Потом на договор. Потом на Тимофея Котофеича, который смотрел на него с выражением «ну давай, посмейся ещё».

В голове у Андрея шла война. С одной стороны — это очевидный бред. Домовые не существуют. Это суеверие. Пережиток. С другой стороны — контент! Такой договор можно будет сфоткать и запостить! Подписчики оценят иронию! «Подписал договор с домовым, ахаха, я в деревне, что творится!»

— Ладно, — сказал он, доставая ручку. — Подпишу. Для истории.

Он размашисто расписался внизу.

Женщина забрала листок, внимательно посмотрела на подпись, кивнула.

— Ну всё. Теперь ты хозяин, — сказала она. — Зовут меня, кстати, Зинаида Петровна. Но можешь просто Зина.

— Приятно познакомиться, Зинаида Петровна. Я...

— Знаю, знаю. Андрей Соколов, инвестор. Документы оформим завтра в районе. А сейчас чаю хочешь?

Андрей хотел отказаться (у него же презентация, замеры, звонки!), но внезапно понял, что хочет. Очень хочет. И пить, и есть. Последний раз он завтракал... в Москве? Или на заправке? Не помнит.

— С удовольствием, — сказал он.

— Ну заходи, — Зина махнула рукой. — Тимоха, подвинься, хозяин идёт.

Тимофей Котофеич, не спеша, с грацией заправского гепарда, сполз с лавки, взметнул хвост трубой и направился к двери.

— А шо ви хотели от бедной девочки? — произнёс он на прощание и скрылся в доме.

Андрей стоял и пытался осознать, что кот только что процитировал «Кавказскую пленницу».

Чётко.

Человеческим голосом.

— Ить он у меня киноман, — пояснила Зина, стуча сапогами о ступеньку крыльца. — Телевизор смотрит. Только старое советское. Новое не признаёт, говорит — фуфло.

— Говорит, — машинально повторил Андрей.

— Ну да. А чё, у тебя в Москве коты не говорят?

Андрей открыл рот. Закрыл. Решил, что лучше промолчать.

Внутри избушка оказалась... уютной. Неожиданно уютной для развалюхи, которую Андрей собирался снести. Печь — настоящая, белёная, украшенная синими изразцами с примитивными цветами. Стол дубовый, массивный, за которым могла бы пировать дружина. Лавки. На стенах — иконы (это надо будет убрать, подумал Андрей, чтобы не оскорблять чувства атеистов-постояльцев) и вышитые рушники. В углу гудел телевизор «Рубин» с выпуклым кинескопом. На экране шли «Семнадцать мгновений весны». Штирлиц о чём-то думал.

Тимофей Котофеич уже устроился на печке и внимательно смотрел кино.

— Садись, — Зина достала из буфета пузатый закопчённый чайник. — Щас заварю.

Андрей сел на лавку. Она оказалась твёрдой, но удобной. Воздух пах хлебом, укропом и чем-то ещё — домашним, забытым.

— Значит, Москва, — задумчиво протянула Зина, разливая чай по фаянсовым чашкам с паутинкой трещин. — Ить чаво ты тут забыл?

— Бизнес, — Андрей обхватил чашку ладонями. Чай был горячий, крепкий, пах чабрецом. — Эко-туризм развивается. Люди хотят тишины, природы, аутентичности. Я планирую открыть здесь хостел. Ну или мини-отель. С русским колоритом.

— Хостел, — повторила Зина, отпивая чай. — Это ить чтоб люди приезжали?

— Ну да. Платили за проживание. Отдыхали. Может, йогой занимались. Или баню топили. Парное молоко пили.

— Молоко, — Зина кивнула. — У Игната корова есть. Дашка. Можешь у него покупать.

— Игнат — это?..

— Сосед, — Зина махнула рукой куда-то в сторону окна. — Через три дома. Хороший мужик. Дрова таскает, если попросишь.

В её голосе мелькнуло что-то... тёплое? Андрей отметил это про себя. Локальные связи — важно для бизнеса.

— Отлично, — сказал он. — Значит, с молоком вопрос решён. А что ещё можно предложить туристам?

— Грибы, — сказала Зина после паузы. — Ягоды. Рыбалка в пруду. Только пруд заросший, надо чистить.

Андрей записывал в блокнот. Грибы. Ягоды. Рыбалка. Всё это можно упаковать в продукт. «Тур „Русский аутентик“». Цена — пять тысяч с человека. Выручка...

Он увлёкся расчётами и не сразу заметил, что у окна кто-то громко ругается.

— ...ироды полосатые! Жрёте мою картошку, сволочи! Ить я вас щас керосином полью!

Зина вздохнула, поставила чашку и встала.

— Это я, — пояснила она без смущения. — Жуков прокляла. Колорадских. Заедают, гады.

Андрей проводил её взглядом. Потом посмотрел на Тимофея Котофеича. Тот лежал на печке, не отрывая глаз от экрана.

— Слушай, кот, — тихо сказал Андрей. — Ты правда говоришь?

Тимофей Котофеич повернул голову. Посмотрел на Андрея долгим, оценивающим взглядом. И произнёс:

— Афоня, ты дурак.

Потом отвернулся обратно к телевизору.

Андрей сидел и пытался решить, что происходит. Либо он сошёл с ума. Либо это очень сложная деревенская прикол-постановка. Либо...

Либо он действительно только что купил избушку с говорящим котом и домовым.

Через два часа, когда были выпиты ещё три чашки чая и съедена тарелка пирожков с капустой (божественных, надо признать), к избе подошёл мужик.

Лет шестидесяти пяти, не меньше. В помятой кепке-восьмиклинке, застиранной футболке с едва читаемым логотипом «Байкал» и тяжёлых, стоптанных кирзачах. Седая щётка усов. Лицо обветренное, красное. В руках — аккуратная охапка поленьев.

— О, Зин, я тут мимо шёл, — сказал он, заглядывая в низкое окно. — Дрова принёс. Небось к вечеру похолодает.

— Спасибо, Игнат, — сказала Зина, и в голосе её снова появилась эта... мягкость. — Клади на крыльцо.

Игнат кивнул и начал складывать дрова аккуратной поленницей. Потом заметил Андрея и насторожился.

— А это хто? — спросил он, глядя на чужака с подозрением. — Жених, чтоль?

Зина хмыкнула.

— Покупатель. Дом продаю.

Игнат побледнел. Дрова из рук у него не выпали, но очень хотелось.

— Куды ж ты... — начал он, и голос его дрогнул. — То есть... а жить где будешь?

— Придумаю чё-нить, — Зина пожала плечами. — У тебя в сарае, может, пожить дашь?

Игнат покраснел. Потом побелел. Потом снова покраснел.

— Ну... это... можно, — пробормотал он, глядя в пол. — Только там, сама понимаешь, неудобства. Я бы комнату отдал, но баба Тая соседка заругается, скажет, что...

— Ладно, Игнат, не части, — Зина улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Шучу я. Ить не продала ещё ничё. Оформлять будем.

Игнат выдохнул. Посмотрел на Андрея взглядом, в котором читалось очень чёткое «валяй отсюда, москаль».