Андрей, вернувшись к избе, полез обратно на крышу. Достал сало из газеты. Разложил на коньке — три аккуратных куска.

— Готово, — крикнул он в трубу. — Зови своих.

— Уже летят, — отозвался Шнырь довольно.

И действительно — не прошло и минуты, как откуда-то из леса, с противным карканьем, прилетела первая ворона.

Огромная. Чёрная. С матовым отливом перьев. Села на конёк крыши в метре от Андрея, посмотрела на него одним глазом — оценивающе, почти с презрением.

— Это Каркуша, — пояснил Шнyrь. — Она главная.

Каркуша подошла к салу деловой походкой, клюнула кусок. Проглотила. Каркнула одобрительно.

Следом прилетела вторая — поменьше, взъерошенная, нервная. Кружила над крышей, не решаясь сесть.

— Гнусик, — сказал Шнырь. — Он трусоватый. Но добрый.

Гнусик наконец приземлился, схватил свой кусок и тут же улетел на дерево — жрать в безопасности.

И последней, с наглым карканьем, влетела третья.

Крупная. С ободранным крылом и одним кривым когтем. Села прямо рядом с Андреем, посмотрела ему в глаза — нагло, вызывающе — и схватила кусок сала.

Но не свой.

Кусок Каркуши.

Каркуша взъерошилась, каркнула возмущённо. Мразь ответила ещё громче, с издёвкой, и улетела, держа в клюве чужое сало.

Каркуша, плюнув (Андрей не знал, что вороны умеют плеваться), схватила оставшийся кусок — тот, что был для Мрази — и тоже улетела.

Гнусик на дереве жалобно каркнул, глядя на пустой конёк крыши.

Андрей сидел на крыше и смотрел на этот спектакль с открытым ртом.

— Мразь, — с гордостью сказал Шнырь, — она такая. Характер. Но я её уважаю.

— Она только что устроила ворованный передел сала, — сказал Андрей.

— Ну да. Классика.

И тут Мразь вернулась. Села на трубу. Каркнула — громко, протяжно, торжествующе.

Этот звук разнёсся над всей деревней.

А потом к ней присоединились Каркуша и Гнусик. И ещё пять ворон, которые откуда-то прилетели на шум.

И все они разом начали орать.

Каркать.

Визжать.

Орать так, будто кто-то объявил ворониный рок-фестиваль.

Андрей зажал уши.

— ШНЫРЬ! ЧТО ЗА ХРЕНЬ?!

— Они радуются! — крикнул Шнырь. — Сало вкусное было!

— ОНИ ВСЮ ДЕРЕВНЮ РАЗБУДЯТ!

— Ну... это ненадолго. Минут пять. Потом угомонятся.

Но не угомонились.

Вороны орали, каркали, дрались между собой за право сидеть на трубе. Гнусик попытался занять место Мрази — та его клюнула. Он взвизгнул, упал с крыши, но в последний момент взлетел обратно.

Хаос. Чёрный, каркающий хаос.

И тут из соседнего двора вышла тётка Глаша.

В платке. С тяпкой в руках. Лицо красное от возмущения.

Она посмотрела на крышу. На Андрея, сидящего среди стаи ворон. На орущих, дерущихся птиц.

И замерла.

Рот открыт. Глаза широкие.

Андрей помахал ей рукой неуверенно:

— Добрый день...

Глаша не ответила.

Развернулась.

И быстрым, семенящим шагом пошла обратно к себе.

— Шнырь, — тихо сказал Андрей, — мне кажется, или мы только что попали в жопу?

— Попали, — согласился Шнyrь. — Глаша — местная сплетница. И стукачка. Через час вся деревня будет знать, что ты ворон кормишь.

— И что мне теперь делать?

— Молиться, инвестор. Молиться.

Вороны продолжали орать.

Через два часа к избе подъехала машина.

Белая «Лада Гранта» с полосой и мигалкой на крыше.

Андрей, сидевший на крыльце с кружкой кофе, поперхнулся.

— Шнырь... — прошептал он. — Полиция.

— Вижу, — отозвался голос из избы. — Участковый. Фёдор Иванович. Молодой ещё, но принципиальный. Глаша, небось, настучала.

Из машины вышел мужчина лет тридцати. Высокий, подтянутый, в форме, отглаженной до блеска. Фуражка сидела идеально. Ботинки начищены. Лицо — серьёзное, служебное.

Он достал планшет, огляделся и направился к крыльцу.

— Здравствуйте, — сказал он официально. — Участковый уполномоченный полиции Фёдор Иванович Карпов. Вы — Соколов Андрей Викторович?

— Я, — Андрей встал, вытер руки о джинсы.

— Поступила жалоба, — Фёдор Иванович открыл планшет, ткнул пальцем в экран. — От гражданки Агафьи Петровны Колесниковой. В жалобе указано: систематический шум, незаконная перепланировка, кормление птиц в целях создания антисанитарных условий и... — он запнулся, перечитал, — ...подозрение в занятии оккультными практиками.

Андрей моргнул.

— Оккультными практиками?

— Цитирую: «Вороны, летающие доски, разговоры с невидимым». — Фёдор Иванович поднял взгляд. — Вы можете это прокомментировать?

Андрей открыл рот.

Закрыл.

Как, блядь, это комментировать?

Из избы донеслось тихое хихиканье.

Андрей стоял на крыльце и лихорадочно соображал, что ответить.

Оккультные практики. Летающие доски. Разговоры с невидимым.

Всё это — правда. Чистая, стопроцентная правда. Но если он сейчас скажет: «Да, я разговариваю с трёхсотлетним домовым, и он мне помогает чинить крышу», его заберут. Не в участок — сразу в психушку.

— Ну? — Фёдор Иванович ждал, держа блокнот на жёсткой обложке и ручку наготове. — Слушаю вас.

— Я... — Андрей сглотнул. — Я крышу чинил. Это правда. Но без перепланировки. Просто дыру залатал.

— Документы на ремонтные работы есть?

— На... на заделывание дыры? — Андрей растерялся. — А они нужны?

— Если работы затрагивают конструктивные элементы здания — да, — отчеканил Фёдор Иванович, поднося ручку к блокноту.

Из избы донеслось едва слышное:

— Инвестор, держись. Щас я ему помогу.

Андрей похолодел.

Нет. Шнырь. Не надо. Не надо ему "помогать".

Но было поздно.

Участковый щёлкнул колпачком.

Ручка дёрнулась в его руке.

Брызнула.

Чернила хлынули фонтаном — прямо в лицо участковому.

Синие. Жирные. Липкие.

Фёдор Иванович замер. Чернила стекали с носа, с подбородка, капали на форму.

— Что за... — он вытер лицо рукой, размазав чернила ещё сильнее.

Из избы донеслось довольное, булькающее похрипывание, будто там кипел самый весёлый на свете самовар.

Андрей прикусил губу, чтобы не заржать.

Участковый достал из кармана платок. Белый, отглаженный. Начал вытирать лицо. Платок моментально стал синим. Лицо — тоже. Чернила только размазывались, въедаясь в кожу.

— Бракованная... — проворчал Фёдор Иванович, швыряя ручку на землю. — Китайское дерьмо.

Он сунул руку в карман — за запасной ручкой.

Покопался. Нахмурился.

— Где... — он проверил второй карман. Третий. Похлопал себя по бокам. — Была же запасная!

Ничего.

Он снял фуражку, собираясь провести рукой по волосам от досады.

И увидел.

На дне фуражки, аккуратно, лежала ручка.

Фёдор Иванович медленно достал её. Посмотрел на ручку. Потом на фуражку. Потом на Андрея.

— Я её туда не клал, — сказал он тихо.

— Может, забыли? — предложил Андрей с натянутой улыбкой.

— Я никогда не кладу ручку в фуражку, — Фёдор Иванович надел её обратно.

Он щёлкнул новой ручкой. Попробовал написать в блокноте.

Ручка писала.

Но не буквами.

На странице появилось: «КУКАРЕКУ».

Фёдор Иванович замер. Посмотрел на надпись. Потом на ручку.

Щёлкнул ещё раз. Попробовал снова.

«КУКАРЕКУ».

Он попробовал написать своё имя.

«КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ КУКАРЕКУ».

Лицо участкового, синее от чернил, медленно краснело.

— Что за... — он тряхнул ручкой, — ...чёрт?

Со стороны печи раздалось довольное повизгивание.

Андрей стоял и пытался не ржать. Уголки его губ дёргались, как на рыболовной леске, но всё остальное лицо было ледяным и неподвижным.

Фёдор Иванович швырнул ручку на землю рядом с первой.

— Ладно, — процедил он сквозь зубы, вытирая остатки чернил платком. — Без ручки обойдусь. Продолжим устно.

Он достал рацию с пояса. Нажал кнопку.

— Дежурная часть, это Карпов. Приём.