— Это значит, что я готов играть в эту игру, — продолжил Андрей, стараясь говорить твёрже, деловито. — Временно. Ты хочешь кашу? Хорошо. Я сварю тебе кашу. Но взамен ты перестанешь... делать всё это. Гвозди, молотки, электричество. И рабочих не трогать, если они вернутся. Идёт?

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Он почувствовал себя идиотом, торгующимся с пустотой.

— Я серьёзно, — настаивал он, и голос предательски дрогнул. — Это мой дом. Я за него заплатил. Деньги. Настоящие деньги. И я буду здесь делать ремонт. С печкой или без. Понял?

И тогда из печки донеслось тихое хихиканье.

Тихое. Довольное. Почти детское.

— Договорились, инвестор. Только кашу не забудь.

Андрей подскочил. Сердце ухнуло вниз, в живот. Руки взлетели вверх инстинктивно, будто защищаясь.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?! — Голос сорвался на крик, эхо загуляло по избе.

Хихиканье стало громче. Веселее.

— Я, Шнырь. Домовой. — Голос шёл отовсюду и ниоткуда. Из углов, из-под пола, из самой толщи печки. Хриплый, старый, но здорово живой. — Живу тут. И буду жить. А ты — гость. Временный.

Андрей схватился за фонарик (телефон берёг, зарядка на исходе — 12%). Включил. Луч резанул темноту — яркий, белый, слепящий. Посветил в печку. Дверца открыта. Внутри — пусто. Только зола, серая, лёгкая, едва шевелится от сквозняка. И угли — красные, живые, тлеющие, тихим жаром пышут.

— Где ты?! — Андрей водил лучом по углам. По потолку. Под лавку. Никого. — Покажись!

— Я везде, — голос смеялся. — И нигде. Я дух, умник. Меня не увидишь, пока я сам не захочу. А я пока не хочу. Рано ещё.

— Это розыгрыш. — Андрей тряс головой, как собака после купания. — Кто-то... кто-то включил динамик. Или...

— Или ты придурок, — весело сказал Шнырь. — Что тоже вариант. Неплохой, кстати.

Андрей сел на лавку. Не плавно — рухнул. Ноги подкосились. Тяжело. Руки тряслись. Он сжал их в кулаки, но дрожь проходила глубоко внутри — такую не остановить.

Он достал из кармана куртки таблетки от давления (носил на всякий случай, хотя давление всегда было в идеальной норме — 120 на 80, как по учебнику). Выпил две. Запил водой из бутылки — тёплой, противной, пластиковой на вкус. Горло сжалось, проглотил с трудом.

— Ладно, — сказал он тихо. Сам себе. — Ладно. Я схожу с ума. Это единственное объяснение. Стресс, переутомление, смена обстановки. Мне нужен отпуск. Или психиатр.

— Тебе нужна каша, — поправил Шнырь, голос стал ближе, будто кто-то подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки. — И молоко в блюдечке. И чтоб носки не воняли. У тебя, кстати, носки жуть как воняют. Скисшими надеждами. Ты их вообще стираешь?

— Заткнись. — Голос Андрея был беззубым, усталым.

— Не заткнусь. Это мой дом.

— МОЙ ДОМ! — Андрей сорвался на крик, вскочил, замахнулся фонариком в пустоту. — Я его купил! У меня документы! С печатями! Законные!

— Документы, — Шнырь фыркнул, звук был мокрый, презрительный. — Бумажка. Я тут с тысяча восемьсот двадцать третьего года прописан. У меня регистрация постоянная. А у тебя — временная. Так что не борзей, инвестор. Не твой уровень.

Андрей сидел и молчал.

Потому что спорить с голосом из печки — это новый уровень безумия. Тот уровень, после которого возврата нет.

— Слуш, — Шнырь смягчился, голос стал почти ласковым. — Ты не бойся. Я не злой. Правда. Просто... привык тут. Не хочу, чтоб всё ломали. Печку мою. Стены. Душу дома. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Андрей. И правда понимал. Неожиданно для себя.

— Вот и отлично. — Голос довольный. — Значит так. Печку не трогаешь. Кашу варишь. Каждый день. На молоке, с маслом. Носки стираешь. И я тебе не мешаю. Идёт?

— А если не идёт?

Хихиканье. Тихое. Обещающее.

— Ну тогда будет весело. Очень весело. Для меня.

Ночью Андрей не спал.

Лежал в спальнике (натянул его прямо на лавке, не раздеваясь — джинсы, куртка, даже кроссовки не снял), смотрел в потолок и слушал.

Изба жила.

Она скрипела — тихо, мелодично, будто разговаривала сама с собой. Деревянные балки стонали от ночной прохлады. Ветер гудел в трубе — низко, протяжно, завывал, как заблудший зверь. Где-то капало — медленно, мерно, кап... кап... кап. Вода? Или что-то ещё?

И ещё кто-то ходил.

Тихо. Очень тихо. Маленькими, аккуратными шагами. Шаркал по полу — шорх, шорх, шорх. Лёгкий звук, почти неслышный, но Андрей ловил его всем существом. В гробовой тишине ночи он звучал громко, как барабанная дробь.

Андрей зажмурился. Крепко. До белых искр под веками.

— Это ветер, — шептал он, как мантру. — Ветер. Сквозняк. Старый дом. Дерево усыхает, расширяется. Всё логично. Научно объяснимо.

Шаги остановились.

Прямо у его лавки.

Андрей почувствовал, как кто-то смотрит на него.

Очень внимательно.

Очень близко.

Дыхания — не было, но было непоколебимое ощущение присутствия. Плотное. Тяжёлое. Точно невидимая глыба нависла над самым лицом.

— Носки воняют, — прошептал голос прямо над ухом.

Слово сопровождалось тёплым выдохом, который коснулся щеки.

Андрей взвыл.

Вскочил. Спальник безнадёжно запутался в ногах, он шлёпнулся на пол, больно ударился коленом. Схватил фонарик, включил. Луч забился, заметался по избе — по стенам, по углам, по потолку.

Никого.

Пусто.

Только его рюкзак. Стоит у стены. И из рюкзака торчали, как обличительный флаг, ... носки. Все носки. Которые он взял с собой. Аккуратно выложены гармошкой, один на другом. Как тщательная экспозиция в музее провального быта.

Андрей подошёл. Ноги ватные, дрожат. Посветил фонариком.

На полу, рядом с рюкзаком, мелом (откуда мел?! у него не было мела!) нацарапано:

«СТИРАЙ»

Буквы кривые, детские. Жирные линии, нажим сильный, злой.

Андрей сел обратно на лавку. Медленно. Осторожно. Как старик.

Достал телефон. 8% заряда. Набрал сообщение Кристине: «Приезжай срочно. Тут проблемы. Серьёзные».

Нажал «отправить».

Иконка крутилась. Крутилась. «Ошибка отправки. Нет сети».

Андрей положил телефон на лавку. Лёг. Закрыл глаза.

Не спал до рассвета.

Только слушал, как изба живёт. Дышит. Смеётся тихо где-то в углах.

Утро встретило его свинцовой тяжестью во всём теле. Кристина приехала около одиннадцати.

Андрей услышал мотор — не грубый рёв его Rover’а, а тонкий, высокий писк маленькой городской игрушки. Выглянул в окно. Белый Mini Cooper, до блеска чистый, кричаще неуместный на фоне разбитой деревенской грязи. Машина долго и аккуратно выбирала место, боясь запачкать колёса. Из неё выпрыгнула Кристина.

Двадцать восемь лет, стрижка пикси — выбритые виски, чёлка набок, выкрашена в пепельно-розовый, цвет дорогой пыли. Джинсы за тридцать тысяч (он знал, она хвасталась, когда покупала — «скинни от Diesel, последняя коллекция»). Футболка белая с надписью «Vibe» чёрными лаконичными буквами. Кроссовки белые, ослепительно новые, которые ещё не видели земли.

Она была полна того делового энтузиазма, что привозят с собой из Москвы, как сувенир.

— Андрюш! — Она широко помахала рукой, улыбка до ушей. Подбежала, обняла его холодной, душистой щекой. От неё пахло духами — дорогими, цветочными, чуть приторными. И крепким кофе с собой. — Ты как?! Выглядишь просто хреново, если честно. Не спал?

— Не очень, — пробормотал Андрей. Он чувствовал, как контрастно пахнет от него — потом, страхом, тлением нестиранных носков. Кристина лёгким движением наморщила нос, но благородно ничего не сказала.

— Ну ладно, на объекте бывает! — Она с деловым видом достала планшет из сумки — кожаной, модной, с брендовыми золотыми заклёпками. — Дизайн понравился?! Я тут ещё немного поменяла концепцию после нашего разговора, смотри!

Она начала оживлённо тыкать отработанным пальцем в экран. Ногти были накрашены нежно-персиковым, маникюр — свежий, безупречный.

— Видишь? — Она повернула планшет к нему. На экране — сияющая визуализация избы. Но не той, что стоит сейчас. А новой. Светлой. Стерильной. — Я добавила скандинавский минимализм с элементами ваби-саби! Это сейчас ТАК трендово! Все так делают! И вот тут, смотри, вот этот угол — биокамин, а вокруг можно расставить...