— Что случилось? — Андрей огляделся. Изба была избой. Пусто. Никого. Только они четверо. Пыль висела в косой полосе света из окна, медленно кружась в ней, как в аквариуме.

— Слюш, начальник, — Равшан медленно, со стоном поднялся, опираясь ладонью о стену. Ноги его заметно дрожали. Голос был хриплым, сорванным. — Тут... того... нечисто.

— Что?

— Я хотел печку тронуть, — Джамшут показал дрожащей, толстой рукой на печь. Молоток выскользнул из его пальцев и с глухим, зловещим стуком упал на пол. — И тут КТО-ТО заорал. Прямо в ухо. Я слышал. Мы все слышали.

— Кто заорал? — Андрей оглянулся ещё раз, вглядываясь в тёмные углы. Углы были пусты. Печка — белая, с синими, наивными изразцами — стояла безмолвно. Тишина была густой, тяжёлой. Нарушал её только монотонный, равномерный звук капающей откуда-то сверху воды: кап... кап... кап.

— Вот именно, — Равшан вытер лоб тыльной стороной ладони. Кожа была мокрой от липкого, холодного пота. — Никого нет. А орёт. Слюш, начальник, у нас в кишлаке такие дома не трогают. Это значит — там кто-то живёт. Дух.

Андрей глубоко вдохнул. Воздух в избе был спёртым, пах старым деревом, сыростью и затхлостью, как в погребе. Он выдохнул, мысленно сосчитал до трёх. Включил отработанный режим «рационального управленца» — ровный голос, спокойные, уверенные жесты.

— Слушайте, — сказал он максимально ровно, растягивая слова. — Это старый дом. Тут сквозняки ходят, балки от усушки скрипят, ветер в трубе гудит. Акустика. Никаких духов здесь нет и быть не может. Это, простите, XXI век на дворе, господа.

— Я мусульманин, — тихо, но с непоколебимой твёрдостью сказал Азиз. — Но даже у нас духи есть. Джинны. Они живут в старых местах. Их не трогают.

— И у нас есть, — кивнул Джамшут, уже нагнувшись, чтобы подобрать с пола рассыпанные семечки. Он начал жевать их снова — нервно, быстро, громко щёлкая. — Пэри называются. Разные бывают. Добрые, злые. Шутить не любят.

— И я не собираюсь с ними ссориться, — добавил Равшан, бросая на печку быстрый, опасливый взгляд. — Слюш, начальник, давай так. Печку не трогаем. Всё остальное — делаем. Идёт?

Андрей хотел было возразить. Сказать, что печка — это просто кирпичи и глина, физика и химия, ничего более. Но потом он посмотрел на рабочих. На их лица. Серые, испуганные, напряжённые. И подумал: если они сейчас уедут, он останется здесь совершенно один. С ремонтом, который сам не умеет делать. И с этой... этой чёртовой, живой избой.

Печку... в принципе, можно оставить. Как аутентичный элемент, точку притяжения. В дизайн-проекте переделаем. Кристина поймёт. Она же профессионал.

— Ладно, — сказал он. Голос прозвучал устало, почти сдавленно. — Печку не трогаем. Пока. Но всё остальное — строго по плану.

— По плану, — с явным облегчением выдохнул Равшан, и его плечи сразу опустились, сбросив невидимое напряжение.

Они взялись за работу, стараясь не смотреть в сторону печи.

А из глубины печки тихо, довольно, почти ласково донеслось:

— Правильно, инвестор. Умный мальчик.

Андрей замер на месте, будто в него воткнули кол. Обернулся резко, чуть не споткнувшись о собственную тень.

Никого.

Печка стояла белая, невинная. Синие цветочки на изразцах смотрели на него десятками бездушных глаз.

— Ветер, — сказал он вслух, сам себе, с нажимом. Убеждая. — Просто ветер в трубе. Или голова шумит.

Рабочие переглянулись краешком глаза, но промолчали, усерднее застучав молотками.

К обеду стало окончательно ясно, что что-то идёт не так. Причём «не так» капитально.

Во-первых, пропал молоток Равшана. Просто взял и испарился. Он положил его на подоконник — Андрей видел, как он положил, аккуратно, рядом с коробкой гвоздей, — а через минуту на подоконнике лежала лишь горсть пыли. Искали всем скопом почти час. Переворачивали доски, заглядывали в каждый тёмный угол, матерились на смеси русского, таджикского и узбекского. Нашли... в колодце. На самом дне, в ледяной, чёрной воде. Мокрый, облепленный зелёной тиной, будто пролежал там сто лет.

— Как он туда попал? — Равшан поднял молоток, и вода ручьями стекала с рукоятки, капала на поблёкшую траву. — Я же к колодцу не подходил! Вообще даже близко не был!

— Наверное, кто-то из местных пошутил, — предположил Андрей, но звучало это настолько бледно и неубедительно, что он сам себе не поверил. Деревня казалась вымершей. Все на дальних огородах или на сенокосе. Ни души, только куры бесцельно бродили меж домов.

— Хорошая шутка, — хмыкнул Джамшут мрачно, но в его голосе не было ни капли веселья. Он просто развернулся и потопал обратно к работе, жуя с удвоенной скоростью.

Во-вторых, электричество. Вырубилось первый раз — ладно, бывает, деревня. Второй раз — уже странно. Третий — Андрей сам полез в старый, ржавый щиток на улице. Проверил всю проводку, контакты, автоматы. Всё, вроде, в порядке. Медь местами блестела, изоляция целая. Но свет гас. Сам по себе. Без всякой логики и причины. Пятый раз это выглядело уже откровенным издевательством. Лампочка под потолком вдруг начала мерцать: мигнула, погасла на несколько томительных секунд, включилась снова — будто невидимый ребёнок играл с выключателем.

— Может, напряжение скачет, — неуверенно протянул Равшан, но его глаза при этом бегали по углам комнаты, выискивая незримую угрозу.

— В деревне всегда скачет, — отмахнулся Джамшут, махнув рукой, но и он жевал теперь без привычного удовольствия, машинально. — Ничего страшного.

Но Андрей видел, как они переглядываются. Быстро, украдкой. Как невольно оглядываются на печку. Как обходят её стороной, широкой, нелепой дугой, будто она раскалена докрасна.

В третьих, гвозди. Джамшут притащил ведро гвоздей — килограмма три, новеньких, острых, блестящих, с резким запахом металла и машинного масла. Поставил в углу, вплотную к печке. Отвернулся — пошёл прибивать первую доску к оконной раме. Обернулся через десять минут — ведро стояло пустое. Совершенно пустое. Чистое, будто его только что вымыли с мылом и насухо вытерли.

— Куда... — Джамшут растерянно повертел ведро в руках, заглянул внутрь, постучал пальцем по дну. — Тут было три кило! Куда они делись?!

— Может, рассыпались, — сказал Андрей, хотя фраза звучала идиотски даже в его собственных ушах.

— Куда рассыпались?! — Джамшут с размаху опрокинул ведро, потряс им в воздухе. — Ни одного! Испарились, как духи!

Азиз, молча наблюдавший за этим, тихо, но чётко произнёс одно слово:

— Печка.

Все разом обернулись.

Азиз указал пальцем на печку. Дверца была едва приоткрыта, и из узкой щели струился пар — густой, белый, упругий. И пахло оттуда... кашей? Тёплой, сладковатой, сдобной пшённой кашей.

Андрей подошёл. Медленно. Осторожно, как к спящему зверю. Дышал неглубоко, ртом. Сердце колотилось где-то под самым горлом. Он взялся за железную ручку дверцы и открыл её.

Внутри, на слое ровных, раскалённых докрасна углей, которых там в принципе не должно было быть, стоял чугунок. Старый, закопчённый, с паутиной трещин на боку. В чугунке на самом мале́ньком огне булькала, пыхтела каша. Пшённая, золотистая, идеально рассыпчатая. Сливочное масло растеклось по поверхности маслянистой, блестящей лужицей.

И в эту кашу были аккуратно, ровными вертикальными рядами, словно солдаты на параде, воткнуты все гвозди. Каждый на своём месте.

Андрей стоял и смотрел. Его мозг, отточенный на логистике, ROI и Excel-таблицах, напрочь отказывался переваривать эту информацию. Каша. В печке, которую никто не топил. С гвоздями, которые только что были в ведре. Горячая. Свежесваренная. Пахнущая как в детстве.

— Я ухожу, — сказал Азиз. Его голос был спокойным, тихим, но в нём звучала сталь. Окончательная. — Я больше не буду тут работать. Это джинны. Я не лезу в их дела.

— Азиз, подожди... — начал Равшан, но его голос сорвался.

— Нет. — Азиз снял свои рабочие перчатки, аккуратно сложил их вдвое, положил на лавку. Все его движения были медленными, отточенными, ритуальными. — Извини, начальник. Я не трус. Но я не дурак. Кто варит кашу в пустом доме — с тем я дела не имею.