Я выпуталась из ее теплых рук и посмотрела на эту хитрую женщину с прищуром, а затем и расхохоталась, поражаясь незаурядным дедуктивным методам. Нет, ну надо же!

— Я в шоке, мам!

— Да ладно тебе, Викусь, мы же не в средневековье живем. Могла бы от матери очевидное не скрывать. Да и мне не свадьба твоя важна и внуки, будь они неладны. Мне же главное, чтобы ты была счастлива, девочка моя. А там уж все равно, какой с тобой мужчина рядом. Решила, что удобный нужен, значит, пусть так и будет. А любимого мы подождем.

— Спасибо, мам...

— Не за что, детка.

Мы еще какое-то время тихо поболтали в тишине летней ночи. Я, уже не таясь, рассказала маме, как вместе с Сашей отдыхала на острове Самуи, как каталась на слонах, ездила на водопады и на рыбалку. Как мы разъезжали на скоростной яхте и парили в небесах на параплане. И за всей этой беззаботной болтовней я не заметила, как отвлеклась от тягостных дум о том, что сегодня был первый день за все время, когда Вельцин мне не позвонил и не написал, а просто пропустил пятницу, потому что я так хотела. А он и настаивать не стал.

И понять было невозможно, что за чувство возилось у меня внутри. Не обида, нет. Но оно все же капало на мозги разъедающей кислотой. И я, нет-нет, да срывалась на псих, порываясь взять телефон и позвонить этому лысому и бородатому упырю и предъявить от души на тему того, что какого он вообще черта вдруг стал такой хитровыделанный и независимый, что обошелся вдруг без внимания к моей персоне?

И не припух ли он часом?

Глупость несусветная, но молча съедать вот это все почему-то было до отвращения горько.

Уже и за полночь перевалило, а мой телефон так и остался безмолвным.

Тихо было и на следующий день — в субботу. И воскресенье началось тоже без вестей. И почти до самого вечера, пока внутри меня все повышался градус просто невообразимого недовольства. Уже стрелка часов перевалила все приличные значения, а от этого похотливого австралопитека так и не было новостей. Термоядерный реактор разогнался до предельных значений, грозясь разнести все вокруг в щепки, а решение более никогда не брать трубку, если Вельцин вдруг позвонит, оформилось и закрепилось на железобетонной основе.

Почему?

Да потому что в голове моей буйной, разноцветными картинками, замелькали кадры, где лысый гоблин все выходные, и в хвост и в гриву, жарил всяких левых баб, ни на секунду не вспоминая обо мне. А потом и вовсе решил, что зачем ему все это надо.

Ну и пошел он в жопу!

Хрен ему моржовый на воротник, а не Вику-клубнику!

Не для него, бородатого, ягодка росла!

Чукча безволосая!

И только когда я вернулась от родителей и перешагнула порог своей квартиры уже ближе к девяти часам вечера, разулась и стойко решила в одного выжрать бутылку красного сухого, предварительно налив полную ванну с пеной, празднуя свое вновь обретенное одиночество, в дверь моей квартиры кто-то настойчиво позвонил. А я зачем-то без задней мысли взяла и открыла нежданному визитеру, совсем не ожидая увидеть того, кто, слегка пошатываясь, с веником из алых роз, стоял передо мной, аки тополь на Плющихе. С песнями, мать его ети!

— Ягода-малинка, о-о-о...

Ой, бля, держите меня семеро!

— Вот скажи мне, Вельцин, ты дурак? — сложила я руки на груди и грозно выдала, чувствуя, что у меня вот-вот затрясется подбородок.

У-у-у, смерд! Как же бесит, а! До зубовного скрежета просто!!!

— Когда бухой, несомненно, Викусь. А я не просто бухой. Я в дугу.

— Я же сказала, сюда не приходить!

— Да, что-то такое припоминаю, — покивал он головой, облокачиваясь спиной на стенку и смотря на меня из-под опущенных ресниц с придурковатой улыбкой на лице.

— Ну вот и топай отсюда!

— Топать, да?

— Да.

— Жалко, — потянул он и расстрелял в упор всего одной лишь фразой, — я ведь так по тебе скучал, Вик.

— Пф-ф-ф, — закатила я глаза и отвернулась, чувствуя неожиданно, что не могу больше на него смотреть. Вскрывает меня от этого зрительного контакта, словно острым скальпелем.

Жжется...

— Ладно, пойду я, — шаг вниз по лестничному маршу сделал Вельцин, но тут же замер, — цветы хоть возьмешь?

Нет!

— Давай, — поманила его к себе пальцами, поджимая губы. А он тут же решительно ломанулся ближе, протягивая перед собой руку с охапкой цветов.

Красивые...

Не то что этот ненормальный персонаж. Бродил где-то все выходные, а теперь, словно бельмо на глазу, проклюнулся, вызывая во мне ворох чересчур странных реакций. Вот и чего, спрашивается, у меня руки дрожат? Чего все внутренности узлами завязываются? А колени? Ну нельзя же так сразу: раз — и в желе, нельзя...

Ух!

Выхватила цветы и смачно перед его бородатой рожей дверь захлопнула.

Потопталась чутка на месте. Глянула в глазок — стоит.

Побрела на кухню, оформила розы в вазу. Вернулась к глазку. Еще раз глянула — стоит.

Пометалась чутка по квартире, водички выпила, руками потрясла, призывая себя к спокойствию. И снова к глазку — стоит, гад ползучий.

— Ты чего тут отираешься? — распахнула я дверь и с ходу наехала на этого ненормального. А он зачем-то огорошил меня информацией, которая мне совсем была не нужна.

Ни капельки.

— Я с другом все выходные пил, Вик. Ч-честное п-пионерское! Там ситуация такая, что без бутылки не разобраться.

— И?

— Пил и скучал. Разве тебе меня не ж-жалко?

Скучал он, падла. Так скучал, что даже позвонить или написать не сподобился. Враль несчастный!

— Ну?

— Хоть поцеловала бы на прощание. Один раз. Малюсенький! — и показа, прищурившись, своими грабарками, что ему не так уж много и надо. — А то ведь сдохну еще в самом расцвете сил не целованный.

Сдалась.

И не так уж много и дала в ответ.

Всего-то снова проснулись вместе, завтракали скворчащей на сковороде яичницей, чуть не разнесли половину кухни, трахаясь с утра пораньше на шатком столе, и поржали под гневный стук по батарее от престарелой соседки за чрезмерные охи и вздохи с утра пораньше.

— Сволочь ты, Саша, — бурчала я, обнимая его за сильные, раскачанные плечи, довольной кошкой прикрывая глаза.

— Всегда к твоим услугам, Вик.

Ладно, так уж и быть, расстанемся как-нибудь в следующий раз. А пока живи, лысый...

Вика

— Так и что там за кручина с твоим другом приключилась-то, что потребовалось накачаться до поросячьего визга сорокоградусным пойлом, да еще делать это на протяжении нескольких дней? — спросила я, по ходу движения наводя марафет, поглядывая на себя в откидное зеркальце на козырьке, пока Вельцин вез меня на работу на свой пафосной гробовозке.

— Говорит, что любовь.

— Вау!

— Только игра получилась в одни ворота.

— Так, Саша, ты чего глухой? — насупилась я.

— Что?

— Не слышишь, как орет кот?

— Какой кот? — вопросительно задрал мужчина брови и скривился, совершенно не понимая, о чем я толкую.

— Тот самый, яйца которого ты тянешь, не рассказывая мне всей истории в подробностях. Ну же! Я же любопытная Варвара, да и до моей работы нам пилить еще минут тридцать, если не больше. Видишь? — указала я себе на уши. — Локаторы настроены. Жги!

— Да рассказывать особо нечего, Вик. Познакомились мужчина и женщина, на обоюдной симпатии сходу весело потрахались. Она ожидала, что новоиспеченный любовник уже потерял голову от ее сногсшибательной персоны и, не ровен час, считай, что за волосы, потащит ее в ЗАГС. А он не ожидал, что его сразу в оборот возьмут и требовать начнут то, до чего он, вроде как сам должен был созреть.

— А у этой дамочки все в порядке с самооценкой, — хмыкнула я. — Ладно, а дальше что?

— Ничего.

— Как это? — закусила я нижнюю губу.

— А вот так. Короче, бегали эти два персонажа друг от друга какое-то время, как черти от ладана, а потом пересеклись снова в закрытом помещении. И друг мой решил, что ебанутость его дамы — меньшее зло, на фоне того, что он хочет ее так, что аж яйца звенят.